Из жизни бонхедов начала XX века

Я познакомился с Маком в Мексике, в городе Чиуауа, в канун Нового года. Он был словно привет с родины – американец до мозга костей. Когда мы вышли из гостиницы и направились в ресторанчик китайца Чи Ли, чтобы выпить коктейль, разбитые колокола древнего собора оглушительно звонили, призывая верующих к полуночной мессе. В темном небе горели жаркие звезды пустыни. По всему городу трещали торжествующие выстрелы: они доносились из домов, в которых была расквартирована армия Вильи, с улиц, где стояли часовые, с отдаленных форпостов в горах. Проходивший мимо нас пьяный офицер, перепутав праздники, крикнул: «Христос родился!» На углу вокруг костра сидели солдаты, до самых глаз закутанные в серапе. Они распевали бесконечную балладу: «Утренняя песня Франсиско Вилье». Каждый певец, когда до него доходила очередь, должен был сам сочинять четверостишие, восхваляющее подвиги Великого генерала... Из темных улиц и переулков, примыкающих к площади, стекались к собору, чтобы очиститься там от грехов, мрачные, безмолвные фигуры женщин в черных одеждах. Из огромных открытых дверей собора лился бледно-красный свет и доносились непривычно звучащие индейские голоса – там пели гимн, который мне приходилось слышать только в Испании.

 – Какого дьявола мне там надо! – сказал Мак слегка напряженным голосом. – Я не хочу мешать людям молиться.

 – Вы католик?

 – Нет. Я и сам не знаю, какой я веры. Не помню уж, когда я был в церкви.

 – Молодчина! – воскликнул я.– Значит, вы человек не суеверный?

 Мак косо взглянул на меня.

– Да, я не слишком-то религиозен, – сказал он, сплевывая, – но я не поношу бога, как это делают другие. Не хочу рисковать...

 – Рисковать?

 – Ну, знаете, на тот случай, если после смерти...

 Он вдруг сердито отвернулся и умолк.

 В ресторанчике Чи Ли мы встретили еще двух американцев того сорта, что всякий разговор начинают со слов: «Я уже семь лет прожил в этой стране и вижу здешний народ насквозь».

 – Хуже мексиканок, – заметил один из них, – женщин в мире не найдешь. Они моются не больше двух раз в году! Представляете? А что касается добродетели, то ее у них просто нет! Они даже замуж не выходят, а просто вступают в связь с первым встречным, если он им понравится. Все мексиканки – потаскухи, вот и все!

– У меня в Торреоне есть девочка – хорошенькая индианка, – подхватил другой, – черт знает что такое! Она даже не ждет, чтобы я на ней женился. Я...

 – Да, да, все они такие, – подтвердил первый. – Потаскухи, вот они кто! Я живу здесь уже семь лет.

 – И знаете, – второй строго погрозил мне пальцем, – скажите все это какому-нибудь черномазому мексиканцу, так он только рассмеется! Вот какие нравы у этих вонючек!

 – У них нет гордости, – мрачно заметил Мак.

 – Вообразите только, – снова вступил в разговор наш первый соотечественник, – вообразите, что было бы, если бы вы сказали такое американцу!

 Мак стукнул кулаком по столу.

 – Да хранит бог американскую женщину! – воскликнул он. – Если бы кто-нибудь позволил себе в моем присутствии порочить честное имя американской женщины, я бы его пристукнул на месте!

 Он обвел всех нас гневным взглядом, и так как никто не посмел порочить репутацию женского пола великой республики, то продолжал:

 – Наша женщина – идеал чистоты, и мы должны сохранять ее такой. Хотел бы я услышать хоть одно дурное слово об американской женщине!..

 Мы осушили свои стаканы с торжественной серьезностью средневековых рыцарей, пьющих за своих дам.

 – Послушай, Мак, – сказал вдруг один из американцев, – ты помнишь тех двух девчонок, с которыми мы прошлой зимой крутили в Канзас-Сити?

 – Помню ли? – огрызнулся Мак. – А помнишь, как ты боялся, что после них нам придется плохо?..

 – Вовек не забуду!

 – Да, – сказал в заключение первый, – можете расхваливать своих смазливых синьорит сколько вам угодно. Что же до меня, то подавай мне чистую американочку!..

 Мак был огромный детина, больше шести футов ростом, полный сил и задора молодости. Ему было всего двадцать пять лет, но он уже порядочно поездил по свету и сменил десятки профессий: работал десятником на железной дороге, был надсмотрщиком на хлопковых плантациях в штате Джорджия, главным монтером на шахте в Мексике, ковбоем, а затем помощником шерифа в штате Техас. Родом он был из Вермонта. После третьего коктейля он начал рассказывать о своем прошлом.

 – Когда я приехал в Берлингтон и стал работать на лесопилке, мне было всего шестнадцать лет. Мой брат работал там уже с год и взял меня жить к себе. Он был на четыре года старше меня – здоровенный малый, но, можно сказать, мягкотелый... Всегда надоедал мне, что драться – нехорошо, и нес разную такую чепуху. Ни разу не ударил меня, даже когда бывал сердит: говорил, что не бьет тех, кто слабее. В нашем доме жила одна девушка, за которой брат давно ухаживал. А у меня, знаете, проклятый характер, – рассмеялся Мак, – и всегда был такой. Мне захотелось во что бы то ни стало отбить девчонку у брата, и мне это удалось довольно быстро. Только, знаете, что эта чертовка сделала? Как-то раз, когда брат целовал ее, она и скажи ему: «А ты целуешься точь-в-точь, как Мак!..» Брат сразу оставил ее и пошел разыскивать меня. О том, что драться нехорошо, он, конечно, забыл и думать. Да иначе и быть не может с настоящим мужчиной! Он побелел, как, смерть, а глаза так и метали искры, что твой вулкан. «Какого черта ты лезешь к моей девушке?» – закричал он, подбегая ко мне. Парень он был сильный, и в первую минуту я испугался. Но потом вспомнил, какой он мягкотелый, и пришел в себя. «Если ты не можешь удержать свою красотку, – ответил я ему, – то нечего и хорохориться!» Драка завязалась страшная. Он хотел убить меня, а я решил убить его. В глазах у меня потемнело от злости, и я набросился на него как бешеный, изо всех сил работая кулаками. Видите мое ухо? – Мак указал на какой-то обрубок, торчавший вместо уха. – Это его работа. Но я тоже так угодил ему в глаз, что он закрылся навеки. Мы скоро бросили драться кулаками: мы царапались, душили друг друга, кусали, били ногами в живот. Говорят, что брат ревел, как разъяренный бык, а я все время кричал не своим голосом... Наконец я ударил его сапогом в самое больное место, и он повалился замертво...

 Мак залпом осушил стакан. Кто-то заказал ему еще. Мак продолжал:

 – Вскоре после этого я переехал на юг, а брат поступил на службу в Северо-западную конную полицию. Помните случай, когда в тысяча девятьсот шестом году индеец убил человека в Виктории? Ловить убийцу посылали моего брата, и он получил пулю в легкое. Я как раз гостил у своих стариков – первый и последний раз, – когда к ним приехал брат, чтобы умереть дома... Только он поправился. Помню, когда я уезжал, он только что встал с постели. Он провожал меня на станцию и всю дорогу умолял сказать ему хоть одно слово. На прощанье протянул мне руку, а я отвернулся и сказал: «Ты – сукин сын!» Он потом вскоре отправился к месту своей службы, но по дороге умер...

 – Черт возьми! – воскликнул первый собеседник.– Северо-западная конная полиция! Вот это служба! Хорошая винтовка, хороший конь – и круглый год вольная охота на индейцев! Лучшего спорта и не придумать!

 – Что касается спорта, — подхватил Мак, — то нет ничего лучше охоты на негров. Из Берлингтона, как я уже сказал, я переехал на юг. После того как убедился, что могу за себя постоять, я решил повидать свет. Черт возьми, в какие только дрязги я не ввязывался!.. В конце концов в Джорджии я осел на хлопковой плантации, неподалеку от Диксквилла, – им там не хватало надсмотрщика. Как сейчас помню одну ночку. Я сидел в своем домике и писал письмо сестре. Мы с ней дружим, зато никак не можем поладить с остальными родственничками. В прошлом году она влипла в историю с одним коммивояжером, и если я когда-нибудь поймаю подлеца!.. Ну так вот: я сидел и писал письмо при свете керосиновой лампочки. Ночь была теплая, душная, и сетку на окне облепили всякие жуки. Как погляжу на них, так вся спина начинает чесаться. И вдруг я услышал звуки, от которых волосы у меня на голове встали дыбом. Это лаяли собаки-ищейки, которые гнались за кем-то в темноте. Не знаю, приходилось ли вам слышать лай ищейки, когда она преследует человека? Когда слышишь лай ищейки ночью, всегда становится жутко, но этот лай был какой-то особенный. Слушаешь его, и кажется, что ты в темной комнате и сейчас кто-то тебя задушит, и некуда бежать! С минуту был слышен только этот ужасный лай, затем кто-то перескочил через изгородь, и под самым моим окном послышался топот и прерывистое дыхание. Вы знаете, как дышит норовистая лошадь, когда ей набрасывают на шею аркан? Вот так он и дышал. Я выбежал на веранду и увидел, что ищейки прыгают через изгородь. В темноте кто-то окликнул меня осипшим голосом: «Куда он побежал?!» – «А вот туда, за дом», – крикнул я и сам побежал с ними.

 Их было человек двенадцать. Я так и не узнал, в чем провинился черномазый, да и они вряд ли знали. Нам было все равно. Мы бежали как сумасшедшие по хлопковым плантациям, по лесу, где земля раскисла от недавних ливней, переплыли реку, прыгали через изгороди. И даже не замечали усталости, хотя при других обстоятельствах для такого бега не хватило бы духу и на три минуты. Вот только изо рта у меня текла слюна – и это было неприятно.

 Светила полная луна, и всякий раз, когда мы выбегали на открытое место, я слышал крики: «Вот он! Вот он!» – и нам казалось, что собаки сбились со следа. А они, захлебываясь лаем, бежали впереди. Приходилось вам слышать лай ищейки, когда она гонится за человеком? Гремит, словно труба! Я изодрал в кровь лицо и руки, перепробовал головой все деревья в Джорджии, но не чувствовал никакой боли!

 Мак облизал губы и отхлебнул из стакана.

 – Конечно, – закончил он рассказ, – когда мы подбежали к черномазому, собаки успели растерзать его на куски!

 Он удовлетворенно кивнул, отдаваясь приятным воспоминаниям.

 – А письмо сестре вы кончили? – спросил я.

 – Само собой! – кратко ответил Мак.

 – Я бы не хотел навсегда поселиться в Мексике, – сказал мне Мак на прощание. – Люди здесь какие-то бессердечные. А я люблю людей открытых, добрых, как американцы.