Как разглядеть за днями 

 след нечёткий?

 Хочу приблизить к сердцу

 этот след…

 На батарее

 были сплошь –

 девчонки.

 А старшей было

 восемнадцать лет. 

 Лихая чёлка

 над прищуром хитрым,

 бравурное презрение к войне…

 В то утро

 танки вышли

 прямо к Химкам.

 Те самые.

 С крестами на броне.

 И старшая,

 действительно старея,

 как от кошмара заслонясь рукой,

 скомандовала тонко:

 - Батарея-а-а!

 (Ой мамочка!..

 Ой родная!..)

 Огонь! –

 И –

 залп!

 И тут они

 заголосили,

 девчоночки.

 Запричитали всласть.

 Как будто бы

 вся бабья боль

 России

 в девчонках этих

 вдруг отозвалась.

 Кружилось небо –

 снежное,

 рябое.

 Был ветер

 обжигающе горяч.

 Былинный плач

 висел над полем боя,

 он был слышней разрывов,

 этот плач!

 Ему –

 протяжному –

 земля внимала,

 остановясь на смертном рубеже.

 - Ой, мамочка!..

 - Ой, страшно мне!..

 - Ой, мама!.. –

 И снова:

 - Батарея-а-а! –

 И уже

 пред ними,

 посреди земного шара,

 левее безымянного бугра

 горели

 неправдоподобно жарко

 четыре чёрных

 танковых костра.

 Раскатывалось эхо над полями,

 бой медленною кровью истекал…

 Зенитчицы кричали

 и стреляли,

 размазывая слёзы по щекам.

 И падали.

 И поднимались снова.

 Впервые защищая наяву

 и честь свою

 (в буквальном смысле слова!).

 И Родину.

 И маму.

 И Москву.

 Весенние пружинящие ветки.

 Торжественность

 венчального стола.

 Неслышанное:

 «Ты моя – навеки!..»

 Несказанное:

 «Я тебя ждала…»

 И губы мужа.

 И его ладони.

 Смешное бормотание

 во сне.

 И то, чтоб закричать

 в родильном

 доме:

 «Ой, мамочка!

 Ой, мама, страшно мне!!»

 И ласточку.

 И дождик над Арбатом.

 И ощущенье

 полной тишины…

 …Пришло к ним это после.

 В сорок пятом.

 Конечно, к тем,

 кто сам пришёл

 с войны.

Роберт Рождественский