Литературные герои, как впрочем, и живые люди, подчас известны какой-то одной, иногда не самой примечательной своей чертой, причем суждения о них и об этой черте бывают до удивления неполны, а нередко и несправедливы. Так, в поговорку вошло безрассудство Дон Кихота, а не породившее его безграничное благородство. Точно так же датский принц Гамлет из-за одной произвольно вырванной фразы: «Быть иль не быть, вот в чем вопрос» (акт III, сцена 1) (1) - видимо, с легкой руки провинциальных трагиков прошлого времени - преподносился как классический пример надломленности духа, нерешительности. Этой ходячей трактовкой воспользовался советский историк А. 3. Манфред, оценивая личность великого якобинца Максимилиана Робеспьера: «В характере Робеспьера не было ничего от Гамлета, ни ослабляющих волю сомнений, ни мучительных колебаний. Он не воскликнул бы: «Ах, бедный Йорик! Я знал его, Горацио...» Он проходил мимо могил друзей и врагов, не оборачиваясь. Он был человеком действия. Правда, с юных лет и до последни дней своей удивительной судьбы Робеспьер оставался вереи большим мечтаниям — мечте о золотом веке, о мире добродетели, равенстве, справедливости. Но эту мечту он претворял в действия — стремительные, напористые, полные неукротимой энергии» (2).

Противопоставление, однако, получилось не такое уж основательное. Подлинный шекспировский Гамлет скорее сродни Робеспьеру, а не его антипод. Этот гордый ум, по словам Офелии, «соединенье знанья, красноречья и доблести, наш праздник, цвет надежд, законодатель вкусов и приличий, их зеркало...» (акт III, сцена 1), являет собой комок нервов, одержимый одной мыслью - отомстить за убийство отца и поруганную честь рода - и умеющий, как никто, за себя постоять. Он гневно осуждает «унижеиья века, неправду угнетателя, вельмож заносчивость, отринутое чувство, нескромный суд и более всего насмешки недостойных над достойным...» (там же). И он действует - действует, правда, размышляя, но тем более решительно и эффективно. В мрачной, чуждой среде эльсинорского замка, подвергаясь смертельной опасности, Гамлет оказывается куда более расчетливым политиком и искусным воином, чем его многочисленные враги. Язык и шпага Гамлета разят одного за другим приспешников преступного короля, а потом и его самого. Гамлет отнюдь не склоняется над могилами каких-то там полониев, а идет, не оглядываясь, раз избранным путем. Когда бывшие друзья принца, Гильденстерн и Розенкраиц, везшие его но приказу короля на гибель, благодаря прозорливости Гамлета поменялись с ним ролями и теперь, по словам Горацио, плывут навстречу своей гибели, Гамлет говорит: «Сами добивались. Меня не мучит совесть. Их конец - награда за пронырство» (акт V, сцена 2).

Вряд ли слабовольный человек мог сказать о себе то, что сказал Гамлет после встречи с духом своего отца: «Это - голос моей судьбы, и он мне, словно льву, натягивает мышцы тетивою» (акт I, сцена 4). В подобном же противоречии с привычным мнением «человек действия» — Робеспьер глубоко переживал гибель соратников. «Лучше бы я умер, - говорил он по поводу смерти одного из активных членов якобинского клуба и преданных патриотов, - а Лазовский продолжал бы жить! Я был близким другом Лазовского. Я хорошо знал его благородную душу. Два дня я оплакиваю Лазовского, и вся моя душа поглощена скорбью о безмерной потере, понесенной республикою» (3).

Разумеется, Гамлет обречен, и он это сознает, но ведь обречен был и Робеспьер: его мечта о золотом веке неизбежно пришла в конфликт с алчными интересами жрецов золотого тельца, с духом века наживы, начавшегося после Французской буржуазной революции, вождем которой на ее восходящем, романтически окрашенном этапе был Неподкупный. «Как ни почетен такой выбор, - писал Робеспьер о своем избрании парижанами общественным обвинителем департамента, - я с ужасом думаю о тяжелых трудах, на которые этот важный пост меня обрекает, в такое время, когда после длительных волнений мне необходим отдых... Но мне на долю выпала бурная судьба. Надо следовать ее течению до тех пор, пока я принесу ту последнюю жертву, которую я могу предложить родине»(4).

Могут спросить: стоит ли сближать персонажи классической театральной и классической жизненной трагедий? Стоит! И не только для того, чтобы вызвать сомнение в бытующей трактовке образа Гамлета (с этим при экранизации трагедии Шекспира уже прекрасно справился актер И. Смоктуновский), но и для того, чтобы назвать не мнимую, а действительную его альтернативу - яснолобое бездумье. Не может явиться стойким убеждением то, что много крат не прочувствовано, что вновь и вновь не переосмыслено глубоко лично. Об этом постоянно напоминает нам современная действительность во всем многообразии ее политических реалий, идейных столкновений и потоков информации. И знаменитое гамлетовское «быть иль не быть» в его неурезанном виде звучит для нас не исповедью, как принято считать, души хлипкого интеллигентика, а речью рыцаря и мужа, вступающего на самостоятельную дорогу и взвешивающего открывающиеся возможности:

Быть иль не быть, вот в чем вопрос. Достойно ль

Смиряться под ударами судьбы

Иль надо оказать сопротивленье

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ними?

(Акт III, сцена 1)

Что достойнее высокой души? Такова суть вопроса, и выбор прост. Принятие первого варианта решения («смиряться под ударами судьбы») выдает будущего приспособленца и конформиста (именно таков в «Гамлете» молодой Озрик), который, обретя выгодное для себя положение, почти наверняка станет реакционером. Принятие второго варианта («оказать сопротивленье») означает, что перед нами смелый боец, активная, честная натура. Гамлет молод, и в его «быть иль не быть» сквозит нечто типично и сокровенно юношеское, общее думающим молодым людям всех наций и эпох, хотя, конечно, в каждую эпоху этот вопрос наполняется своим неповторимым смыслом. Разве не решают для себя наши молодые современники повсюду вопрос: быть или не быть борцом за свободу, революционером, коммунистом, быть или не быть субъектом, а не объектом исторического действия, не стандартным, «сфабрикованным» индивидом, а яркой, многогранной личностью? Какой личностью стать? К какой жизни быть готовым?

Гамлет - наследный принц: он погибает, убив короля, сам уже будучи королем и завещая Данию норвежскому принцу Фортинбрасу. Поэтому в его восприятии смерть Гамлета-отца выглядит как соединение личного сыновнего горя с несчастьем государства, отчизны, оказавшейся под властью кучки плутов с убийцей и блудодеем во главе. В трагедии по-своему решается проблема нравственной преемственности, когда Гамлет, отвергая Данию Клавдия, Полония и им подобных или же ими обманутых, вместе с тем стремится, но уже не может, удержать и шире утвердить то лучшее, что он связывает с памятью об отце. Даже в знаменитом: «Бедняга Йорик!» (акт V, сцена 1) - помимо более заметного мотива о бренности индивидуального бытия звучит и тема когда-то дорогого, но уже невозвратимого былого... Этому суждению отнюдь не противоречит, а, напротив, его подтверждает мнение датского критика Георга Брандеса, что «Гамлет находится в союзе с будущим, с новейшею эпохой; это - пытливый, гордый ум, и со своими возвышенными, строгими идеалами он стоит одиноко среди обстановки испорченности или ничтожества, должен скрывать свое заветное «я» и всюду возбуждает негодование...»(5).

Однако стоит отметить избирательное отношение к наследию прошлого, которое проявляет датский принц, или, выражаясь совсем уж современным языком, критически-оценочный подход к предшественникам: такое отношение к наследию непреходяще, ибо является условием прогресса и чертой, пожалуй более свойственной - и нужной - не индивидуалистам, а коллективистам. И при решении вопроса, «быть иль не быть», какой личностью стать, оно играет одну из первейших ролей.

Не случайно, говоря об эгоизме и скептицизме Гамлета, И. С. Тургенев выделяет в его образе «то, что в нем законно и потому вечно». «В нем, - по словам писателя, - воплощено начало отрицания, то самое начало, которое другой великий поэт (Гёте. - Р. К.), отделив его от всего чисто человеческого, представил нам в образе Мефистофеля. Гамлет тот же Мефистофель, но Мефистофель, заключенный в живой круг человеческой природы; оттого его отрицание не есть зло - оно само направлено против зла. Отрицание Гамлета сомневается в добре, но во зле оно не сомневается и вступает с ним в ожесточенный бой. В добре оно сомневается, то есть оно заподозревает его истину и искренность и нападает на него не как па добро, а как на поддельное добро, под личиной которого опять-таки скрываются зло и ложь, его исконные враги: Гамлет не хохочет демонски-безучастным хохотом Мефистофеля; в самой его горькой улыбке есть унылость, которая говорит о его страданиях и потому примиряет с ним. Скептицизм Гамлета не есть также индифферентизм, и в этом состоит его значение и достоинство; добро и зло, истина и ложь, красота и безобразие не сливаются перед ним в одно случайное, немое, тупое нечто. Скептицизм Гамлета, не веря в современное, так сказать, осуществление истины, непримиримо враждует с ложью и тем самым становится одним из главных поборников той истины, в которую не может вполне поверить. Но в отрицании, как в огне, есть истребляющая сила - и как удержать эту силу в границах, как указать ей, где ей именно остановиться, когда то, что она должна истребить, и то, что ей следует пощадить, часто слито и связано неразрывно? Вот где является нам столь часто замеченная трагическая сторона человеческой жизни: для дела нужна воля, для дела нужна мысль; но мысль и воля разъединились и с каждым днем разъединяются более...» (6)

Решить эту великую задачу, укротить испепеляющую мощь отрицания и заставить его служить гуманно-созидательным целям, обеспечить органическое единство истинной, политически точной мысли и проникнутой высоким энтузиазмом неколебимой воли было невозможно не только во времена Шекспира, но и века спустя. Почвой для такого единства могло послужить лишь гигантское всемирно-историческое деяние. Для. этого требовалась особая, и притом массовая, общественная сила. Наконец, должен был обнаружиться гений, который осветил бы путь.

Таким делом явился сознательно осуществляемый переход народов к новой, коммунистической формации.

В качестве такой общественной силы выступил рабочий класс.
Таким гением стал Карл Маркс.

Социальный протест, социальное творчество, социально значимые поступки даже в их индивидуальном выражении теперь перестали казаться действиями одиночек; они и по существу и по форме превратились в действия представителей класса, людей классовой партии.