1. Борьба за победу.

На митинге в ночь после выборов Сальвадор Альенде заверил народ: “Наше правительство будет революционным правительством… Я верю, что мы окажемся достаточно спокойными и сильными, чтобы проложить путь к иной, лучшей жизни, вступить на светлую дорогу социализма, который народ Чили построит собственными руками.”[1]

Однако, ни один из кандидатов не набрал абсолютного большинства. Согласно Конституции, выбирать из двоих, получивших наибольшее число голосов, предстояло обеим палатам Конгресса, где левые были в меньшинстве. Правда, в истории Чили еще не случалось, чтобы парламентарии проголосовали за кандидата, шедшего вторым. Но это была традиция, а не норма закона.

Чтобы конституционным путем закрыть Народному единству путь к власти, правым требовалась поддержка самой многочисленной фракции Христианско-демократической партии (ХДП). Было ясно, что ее лидеры, обещавшие избирателю почти то же, что Народное единство, не смогут сразу развернуться на 180 градусов и при этом сохранить единство партийных рядов и влияние на массы. Правым же не удалось бы управлять, не вызвав революционного взрыва. Поэтому 9 сентября Алессандри заявил, что в случае его избрания сразу же уйдет в отставку. Согласно конституции, в таком случае назначались новые выборы. Лидер ХДП Эдуардо Фрей не имел права на переизбрание как действующий президент, но после символического президентства Алессандри юридически стал бы «бывшим». Алессандри обещал не выдвигать больше свою кандидатуру, чтобы открыть путь к власти Фрею как единому кандидату правых.

На следующий день “Эль Меркурио” призвала к мобилизации “демократических сил” против создания марксистского правительства. Обывателю было предложено меню, которым его будут потчевать ровно три года: “Социализм означал бы нехватку товаров, распределение по карточкам, утрату свободы принятия решений в отношении воспитания своих детей, замену профессиональных судей классовыми судьями”[2]. Те, чьим рупором была газета, не ждали хаоса – они его создавали. По чисто политическим, классовым причинам на фоне высокой конъюнктуры был искусственно организован экономический кризис.

Уже ночью, едва объявили итоги голосования, неизвестные начали в массовом порядке обзванивать вкладчиков банков, советуя изъять, пока не поздно, деньги. С раннего утра у дверей банков выстроились длинные очереди, а к полудню наличность уже иссякла. Сразу началась утечка капиталов за рубеж. Многократно выросла сумма долларов, продаваемых Центральным банком “для поездки за границу”; на самом деле они выгодно перепродавались спекулянтам, которые в свою очередь сбывали валюту желающим перевести средства за границу, обойдя закон.

Многие предприятия приостановили закупки и начали требовать от заказчиков немедленной платы наличными. Одни компании стали увольнять рабочих, другие – сокращать рабочий день и зарплату. Безработица достигла 400 тысяч, а в Большом Сантьяго превысила 21% рабочей силы. [3]

Едва паника начала спадать, масла в огонь подлил министр финансов, принадлежавший к правому крылу ХДП. Выступая по телевидению, он предупредил соотечественников о близости экономической катастрофы, чем спровоцировал панику на бирже, дальнейшее изъятие вкладов. За 15 дней количество наличных денег в руках частного сектора возросло на 35%. Чтобы избежать финансового краха, Центральный банк вынужден был выплачивать большие суммы коммерческим банкам и включить на полную мощность печатный станок (бумагу завозили самолетами!).[4]

Товарооборот магазинов упал более чем наполовину, при этом товаров длительного пользования (автомобилей, телевизоров и т.д.) – на 85%, а продовольствия – только на 7%. Уже из этого ясно, что паника затронула в основном не трудящихся, а буржуазию и верхушку “средних слоев”. В ее основе лежал “великий страх” перед революцией. Однако, чилийские олигархи, напуганные и растерявшиеся, сами не смогли бы так оперативно и грамотно развернуть экономическую войну против народа еще до создания его правительства. Вашингтонская администрация, не способная выпутаться из грязной войны в Индокитае, осаждаемая антивоенными и расовыми волнениями в США, колебавшаяся между холодной войной и разрядкой, тоже не могла бы сразу взяться за Чили. Но в действие вступила еще одна мощная сила, державшаяся в тени. Этой силой были транснациональные корпорации.

Застрельщиком выступила ИТТ - восьмая среди крупнейших корпораций США, располагавшая более чем 200 филиалов, 350 000 рабочих и служащих в США и 200 000 за рубежом, объемом продаж 7 млрд. долл. в год, что превышало ВВП многих стран, где она действовала.[5] О политических возможностях ИТТ можно судить по тому, что она оплачивала президентскую кампанию своего бывшего юриста Р. Никсона, а одним из ее директоров был бывший шеф ЦРУ Маккоун. Уже 7 сентября высокопоставленный служащий ИТТ сообщил в Нью-Йорк центральному правлению о конфиденциальной встрече с ближайшим советником Алессандри, где был согласован план его избрания и отставки. При этом упор делался на вмешательство армии, а возможные последствия характеризовались как “кровавая баня”. Через два дня правление ИТТ специально обсудило положение в Чили; выработанный план действий президент корпорации передал директору ЦРУ Р. Хелмсу и советнику президента по национальной безопасности Г. Киссинджеру.

ИТТ была не единственной из ТНК, сразу включившихся в заговор против Чили. Владелец “Эль Меркурио” А. Эдвардс обосновался в США в качестве вице-президента компании “Пепси-кола” и, как подтвердило позже расследование сената США, поддерживал тесные связи с ЦРУ и президентом Никсоном. Утром 15 сентября Киссинджер и министр юстиции Дж. Митчелл (коллега президента по юридической конторе ИТТ) по просьбе президента “Пепси-колы” Д. Кендалла встретились с ним и Эдвардсом для обсуждения политической ситуации в Чили и просьбы “Эль Меркурио” и других враждебных Альенде сил о помощи[6]. В тот же день Никсон созвал в Белом доме совещание с участием Киссинджера, Хелмса и Митчелла. Позднее сенатская комиссия опубликовала заметки Хелмса, набросанные во время совещания: “Возможно, есть один шанс из 10, но надо спасти Чили! Стоит потратиться… 10 миллионов долларов имеется, даже больше в случае необходимости… Постоянная работа – лучшие люди, которые у нас есть…Заставить экономику завопить”. Комиссия отметила: “Президент Никсон проинформировал директора ЦРУ Р. Хелмса, что режим Альенде в Чили неприемлем для Соединенных Штатов, и поручил ЦРУ непосредственно заняться организацией военного государственного переворота в Чили, чтобы предотвратить вступление Альенде в должность президента.”[7] На следующий день Г. Киссинджер заявил, что Альенде – “возможно, коммунист”, представляет “недемократическую партию” и его победа окажет опасное влияние на соседние страны.

Как явствует из показаний директора ЦРУ Конгрессу, операции ЦРУ в Чили санкционировались “комитетом 40” – неконституционным органом под председательством Киссинджера. Через него вашингтонские правители, уверенные, что за доллары можно купить кого угодно, выделили 350 млн. на подкуп чилийских сенаторов и депутатов, чтобы те проголосовали против Альенде (впоследствии в США официально признали эту трату “неэффективной”).[8]

В конце сентября руководитель тайных операций ЦРУ в Западном полушарии согласовал с руководством ИТТ развернутый план, имевший целью “вызвать развал экономики Чили”. Он предусматривал отказ банков в кредитах или затягивание их предоставления; саботаж платежей, фрахта, поставок запчастей; создание паники среди вкладчиков банков и сберкасс; прекращение технической помощи. ИТТ представила список действовавших в Чили корпораций, которые намечала привлечь к его осуществлению. План был немедленно представлен в Белый дом и госдепартамент. 29 сентября 1970 г. “Комитет 40” решил прекратить выдачу кредитов и добиваться от фирм прекращения инвестиций, а также воздействовать в этом направлении на другие страны. В соответствии с этим решением многим предприятиям Чили было уже тогда отказано в кредитах.

Послу в Сантьяго были даны полномочия на любые действия, кроме прямой военной интервенции (США не могли позволить себе устроить второй Вьетнам). Ему поручалось готовить переворот совместно с еще стоявшим у власти Фреем. На случай, если лидер ХДП не решится на это, ЦРУ вело сверхсекретную подготовку другого варианта переворота, уже без всякого законного прикрытия, о чем докладывало только Белому дому. В Чили был срочно командирован начальник управления тайных операций ЦРУ. По признанию печати США, ЦРУ участвовало в двух заговорах. Один возглавлял генерал Вио, в нем участвовали экс-президент Фрей и его ближайшее окружение; второй – генерал Валенсуэла. В помощь им из остатков “Алессандристского движения” была сколочена фашистская организация “Патриа и либертад” (“Родина и свобода”); по данным Конгресса США, ЦРУ тогда же выплатило ей 38 500 долл.[9]

Но заговор натолкнулся на решительный отпор. Комитеты Народного единства, профсоюзы, комитеты жильцов, студенческие федерации провели тысячи собраний, выражая готовность защитить победу. 13 сентября на митинге Альенде сказал: “Пусть они знают, что если совершат безумный поступок – создадут неприемлемую для нас обстановку, то поднимется вся страна, остановятся фабрики и заводы, мастерские, школы, больницы, забастуют крестьяне, это будет первое проявление нашей силы. Пусть знают, что рабочие займут предприятия, а крестьяне – имения. Пусть знают, что служащие останутся на своих местах в ожидании призыва Народного единства. Пусть они хорошо поймут, что у нас есть чувство ответственности, но мы знаем также ту силу, которой обладает дисциплинированный, организованный народ.”[10] Он призвал рабочих: “Скажите владельцам, что мы хотим, чтобы работали все фабрики, и предупредите их от моего имени, что, если они намеренно парализуют их работу, вы возьмете дело в свои руки и наладите производство”. Трудящиеся, хотя им не платили зарплату, не поддавались панике. На саботаж классового врага они отвечали забастовками и занятием имений. Решимость людей труда позволила избранному ими президенту ответственно заявить: “Если буржуазия захочет применить силу, то мы ответим силой”[11].

В защиту избирательной победы Народного единства сложился гораздо более широкий, чем перед выборами, фронт социально-политических сил. Левое революционное движение (МИР) расценило итоги выборов как “огромный шаг на пути борьбы народа за завоевание власти”, объективно способствующий продвижению по революционному пути[12]. На стороне Альенде было и влиятельное левое крыло ХДП; его голоса в Конгрессе могли обеспечить требуемое большинство.

Правым лидерам ХДП пришлось тоже поддержать Альенде, чтобы не потерять все. Но условием они поставили раздел правительственной власти с ХДП. Мало того: демагогически требуя, “чтобы вооруженные силы и корпус карабинеров продолжали служить гарантией нашего демократического существования”, они хотели отнять у президента и передать генералитету право назначения и смещения высшего военного командования, т.е. вывести генералов из-под контроля конституционных властей и пригласить к военному перевороту. Центристское большинство руководства ХДП не поддержало такую позицию, но потребовало принять поправку к конституции о “статусе конституционных гарантий”, обеспечивающих “сохранение демократического режима.” От Народного единства требовали обязательств соблюдения при любых условиях “политического плюрализма”; добивались, “чтобы образование оставалось независимым от влияния любой официальной идеологии и уважалась автономия университетов”. Резервируя за собой возможность использовать массовые организации против правительства, авторы поправки декларировали: “Комитетам жильцов, центрам матерей, профсоюзам и другим общественным организациям, через которые народ участвует в решении своих проблем... предоставляется независимость и свобода для осуществления функций, предписанных им по закону”. В то же время ревнители “демократии” предусмотрели, что массовые организации “ни в коем случае не могут присваивать себе право говорить от имени народа или пытаться брать на себя полномочия, которые принадлежат государственной власти”.[13] Особо оговаривалась “свобода” печати и других СМИ в чисто буржуазном понимании – как свобода их купли-продажи: исключались не только национализация, но и контроль государства над источниками их финансирования. Подтверждался категорический запрет создавать любые вооруженные формирования вне армии, а также политорганы в вооруженных силах.

Через неделю Альенде дал ХДП согласие по большинству пунктов, одобренное Народным единством, “тем более что именно за эти гарантии левые силы начали бороться много лет назад”. 15 октября палата депутатов одобрила все статьи проекта. Путь к утверждению Альенде в должности был открыт. Народному единству удалось отстоять полномочия президента как главнокомандующего и его право назначать военачальников. Приверженность части офицерства, в том числе высшего, конституционному строю исключала участие в перевороте армии как единой силы. Самый высокопоставленный из заговорщиков был в армейской иерархии лишь пятым.

Командующий армией Рене Шнейдер, убежденный конституционалист, видел задачи вооруженных сил в обороне от внешней агрессии и защите законной власти. Два его сына участвовали в кампании Альенде. Еще в мае 1970 г. Шнейдер заявил, что армия “является гарантией нормальных выборов и президентом республики станет тот кандидат, кто будет выбран абсолютным большинством народа или назначен конгрессом…”[14] Эта позиция, в конституционной стране подразумевающаяся сама собой, была окрещена “доктриной Шнейдера”. Правые СМИ набросились на генерала, доходя до призывов к расправе с ним.

Путчисты, убедившись, что Фрей их не поддержит, решили идти ва-банк. Только с 5 по 20 октября агенты ЦРУ вступили в контакт с 21 старшим офицером; тех, кто готов был к перевороту, заверили в поддержке высшего руководства США как до, так и после него. План предусматривал временную изоляцию четверых генералов (среди них был и А. Пиночет), чтобы старшинство в армии перешло к участникам заговора. В подготовке путча приняла участие “Патриа и либертад”, из рядов которой было завербовано большинство террористов.

22 октября в 3 часа ночи военный атташе США передал заговорщикам три автомата с боеприпасами. Через несколько часов Шнейдер при попытке похищения был расстрелян в упор и на третий день умер. Был ли это эксцесс исполнителя или нередкий в делах спецслужб “заговор в заговоре”, так и осталось загадкой. Для главарей заговора оказалось неожиданностью и само убийство, и особенно реакция страны. Вместо паники и упований на “сильную руку” они встретили решительный отпор. Единый профцентр трудящихся (КУТ) провел двухчасовую общенациональную забастовку. Убийство осудили все партии, в том числе причастные к заговору. Альенде характеризовал его как “гражданскую войну в зародыше”[15]. Возмущено было и большинство военных.

Правительство ввело в столице чрезвычайное положение. В течение недели контроль осуществляли вооруженные силы под командованием генерала Валенсуэлы, предполагаемого главы хунты. Ночью Сантьяго был похож на оккупированный город: редкие прохожие и автомобили через каждые десять кварталов должны были останавливаться перед военными патрулями, которые с оружием наизготовку требовали пропусков. Валенсуэла зачитывал по телевидению приказы, грозившие расстрелом за неповиновение “верховенству государственной власти” и закрытием СМИ, которые будут распространять тревожные известия.[16] Казалось, путч без пяти минут состоялся.

Но над Валенсуэлой стоял новый командующий армией – генерал Карлос Пратс, такой же твердый конституционалист, каким был Шнейдер. Переворот не поддержало бы большинство армии, не говоря уже о большинстве народа. Никсон признавал, что США не могли воспрепятствовать вступлению Альенде в должность, иначе “лекарство оказалось бы хуже болезни”[17]. В секретных документах ИТТ говорилось: “Вио получил из Вашингтона приказ воздержаться… Эмиссары передали Вио, что если он начнет действовать преждевременно и потерпит провал, то его поражение будет означать “залив Кочинос в Чили””[18]. Главари заговора растерялись. Валенсуэле пришлось санкционировать арест своих же сообщников, чтобы отвести удар от более крупных фигур.

24 октября Конгресс 153 голосами против 35 подтвердил избрание Альенде, и 3 ноября он вступил в должность. В кабинет министров вошли три коммуниста, три социалиста, три радикала, два социал-демократа, двое левых христиан из МАПУ и один член Независимого народного действия (АПИ); четверо министров в прошлом были рабочими. Так появилось первое в мире марксистское правительство, созданное мирным путем, с соблюдением всех норм буржуазной конституции.

Кризис завершился не решительной победой какой-либо стороны, а политическим компромиссом. Народное единство не получило не только законодательной и судебной, но и всей полноты исполнительной власти: по закону у него не было права изменить организацию государственных органов и даже заменить чиновников, за исключением высших. Навязав левым “статут о конституционных гарантиях”, оппозиция обеспечила себе возможность политической борьбы против правительства, не взяв никаких обязательств. Народное единство, подписав его, обязалось действовать исключительно через систему институтов буржуазного государства, не получив гарантий их защиты от фашистской угрозы.

Валенсуэла и другие заговорщики были отправлены в отставку, а по делу об убийстве Шнейдера начато следствие. Один из обвиняемых сделал примечательное признание: “…Силы как внутри страны, так и за рубежом в действительности не хотели военного переворота, а стремились лишь к тому, чтобы все шло конституционным путем и конгресс избрал бы сеньора Альенде президентом. Образованное таким образом, как хотело большинство, правительство по многим причинам вызвало бы серьезный экономический кризис. Такое правительство провалилось бы.”[19] О том же предостерегало МИР: “Стратегия господствующих классов, призванная помешать взятию власти трудящимися, будет состоять в том, чтобы руками ХДП связать Народное единство юридическими условиями и посредством вооруженных сил следить за их соблюдением; устроить экономический саботаж, который привел бы к росту инфляции и безработицы, а затем привлечь вооруженные силы к “спасению родины””[20].

Создав свое правительство, пролетариат Чили сделал лишь первый шаг к подлинному взятию власти. Возможность решения этой задачи определялась соотношением классовых сил в стране и мире.

2. Народное правительство и транснациональный капитал.

Через несколько недель после вступления Альенде в должность ведущие ТНК – ИТТ, “Анаконда”, “Кеннекотт”, “Бетлехем стил”, “Доу кемикл”, “Файерстоун тайр энд раббер”, “У.Р. Грэйс”, “Чарлз Пфизер”, “Ралстон пурина” и “Бэнк оф Америка” – создали временный комитет по Чили. В меморандуме о его первом заседании, подготовленном представителем “Бэнк оф Америка”, говорилось: “Главный упор делался на оказание давления на правительство (США) с тем, чтобы оно при любой возможности ясно давало понять, что национализация чилийцами американской собственности повлечет за собой самые серьезные последствия. ИТТ полагает, что давление следует оказать через аппарат Киссинджера”.

Иностранные инвестиции в 1970 г. оценивались в 1 млрд. 672 млн. долл., в том числе США – 1,1 млрд., более 50% - в горнорудной промышленности: 80% меди и 100% производства изделий из нее. Иностранный капитал контролировал машиностроение на 50%, металлургию на 60%, распределение нефтепродуктов более чем на 50%, химию на 60%, автомобильную промышленность, радиоэлектронику и фармацевтику – на 100%. В 1969 г. иностранные корпорации вывезли из Чили 450 млн. долл.[21] По размерам внешнего долга Чили занимала первое место в Латинской Америке и третье в мире (после Израиля и южновьетнамского режима) – по 300 долларов на каждого чилийца, причем 50% долгов приходилось на США[22]. Оттуда шло 36,9% импорта, в т.ч. 43,5% товаров производственного назначения, более 80% запчастей медной и нефтяной отраслей.[23] 200 млн. долл. в год уходило на импорт продовольствия, и при этом половина чилийцев недоедала. 60-70% объема и 80% стоимости экспорта (около 700 млн. долл. в год) приходилось на медь, на 80% принадлежавшую корпорациям США. Зависимость от одного экспортного товара, от импорта запчастей и продовольствия, необходимость выплаты огромного внешнего долга делали страну крайне уязвимой при любых перебоях в работе интегрированного с США экспортного комплекса.

Народное правительство зафиксировало обменный курс доллара, положив конец его повышению два раза в месяц, снизило тарифы североамериканской электрической компании, повышенные прежним правительством. Оно стремилось договориться с иностранными хозяевами о выкупе предприятий на взаимоприемлемых условиях. Так, в 1971 г. у ТНК были выкуплены компании по добыче селитры, угля и железной руды, экспортно-импортные компании. Но в большинстве случаев правительству пришлось сразу же столкнуться с явным и тайным саботажем.

Представители ИТТ и “Анаконды” не замедлили обсудить с подчиненными Киссинджера “закулисный нажим по экономической линии”, в том числе прекращение деятельности международных кредитных организаций “в странах, грозящих экспроприировать или уже экспроприирующих частные капиталовложения”[24]. Вскоре после провала планов недопущения Народного единства к власти ИТТ рекомендовала Вашингтону прекратить всякую помощь Чили, отказать ей в кредитах Экспортно-импортного банка США, ввести эмбарго на импорт из нее, наложить вето в международных финансовых организациях на займы ей. В январе-феврале 1971 г. функционеры ИТТ дважды вели переговоры с главным советником СНБ по латиноамериканским делам; тот согласился, что “лучший способ воздействия на Чили – через ее экономику” и США будут без лишнего шума оказывать такое давление, в том числе убеждать другие страны воздержаться от инвестиций в Чили.[25]

“Анаконда” и “Кеннекотт” обратились в Корпорацию зарубежных частных инвестиций (OPIC) – правительственное ведомство США, страхующее инвесторов от национализации и прочих “политических рисков”. ОПИК не останавливалась перед вмешательством в переговоры между правительством и корпорациями о компенсации. Согласно меморандуму ОПИК, один инвестор из США согласился бы на компенсацию, если бы ОПИК не информировала его, что не даст согласия на эту договоренность. Другое предложение о частичной компенсации не получило одобрения ОПИК “из-за его воздействия на разработку законодательства о надвигающейся национализации меди”.[26]

Но ТНК и сами не теряли времени даром. “Ралстон пурина” и “Нортер Индиана брасс” решили сорвать правительственную программу снабжения страны продовольствием, свернув производство кормов для птицефабрик; “Грэйс” собиралась закрыть текстильную фабрику; “Форд”, не добившись от правительства отмены твердых цен на грузовики, объявил о закрытии сборочного завода; его примеру последовала “Дженерал моторс”, не желавшая подчиняться требованию правительства использовать запчасти местного производства; “Доу кемикл” предложила техническим специалистам перейти на ее филиалы в других странах. В таких случаях рабочие, не дожидаясь, пока окажутся на улице, занимали предприятия, и правительству приходилось их реквизировать. Иногда эта мера оказывалась временной: филиал “Форда” через три месяца был продан с аукциона “Фиату”. Но чаще покупателей не находилось, а рабочие предпочитали государственное управление.

Исходя из интересов национальной безопасности, правительство сразу же начало переговоры о выкупе у ИТТ ее чилийского филиала, но компания отказалась даже передать правительству документы о размерах своей собственности в стране. В сентябре 1971 г. правительство установило контроль над собственностью ИТТ, продолжая переговоры о компенсации. Корпорации, однако, требовалось не соглашение, а время для подрывной деятельности. В сентябре – октябре 1971 г. она разработала подробный план мер администрации США в отношении Чили: продолжать ограничение кредитов международных банков; без огласки добиться того же от частных банков США; договориться о том же с иностранными банками; отложить закупку меди у Чили на 6 мес.; вызвать нехватку долларов США в Чили; обсудить с ЦРУ, какой нажим оно может оказать в течение 6 мес.; связаться с надежными кругами чилийских военных. Лишь после того, как в марте 1972 г. “Вашингтон пост” опубликовала документы о подрывной деятельности ИТТ в Чили, президент Альенде передал эту информацию судебным органам и внес в Конгресс законопроект о национализации ее филиала. Отклонить его оппозиционные парламентарии не решились, но одобрили только в июле.

Самые крупные инвестиции ТНК были сосредоточены в медной отрасли. Трудящиеся медных комбинатов составляли один из главных отрядов организованного пролетариата. В расколотой острейшим классовым антагонизмом Чили национализация меди была единственным требованием, объединявшим абсолютное большинство граждан.

Борьбу за медь приходилось вести в очень сложных условиях. Корпорации “Анаконда” и “Кеннекотт” представляли собой практически государство в государстве. Их сотрудники оплачивались лучше, чем остальные рабочие Чили. Среди них сильны были традиции “экономизма”. Даже лидеры буржуазных партий, влиятельные члены коллегии юристов стремились устроить родственников на инженерные и административные должности в эти компании. Многие такие должности представляли собой высокооплачиваемые синекуры и служили скрытой формой взяток. “Компании, которые не продавали медь внутри страны, тем не менее тратили сотни миллионов эскудо на рекламу в печати, на радио и телевидении… Частые банкеты, приемы, вечера и подарки помогали ублажать полезных людей… В креслах Верховного суда Чили восседал не один сотрудник их юридических отделов”.[27] Не удивительно,  что этот Верховный суд официально приравнял соглашения правительства с медными корпорациями к договорам с суверенными государствами и запретил пересматривать их иначе,  как путем поправки к конституции.

По словам К. Альтамирано, Народное единство в принципе ожидало враждебной реакции США на планы национализации меди, но масштабы агрессии намного превзошли прогнозы.[28] Левые партии явно недооценили степень монополизации медной отрасли в международном масштабе и возможности ТНК. Следуя привычной рыночной логике, они полагали, что столь дефицитный товар, как медь, Чили всегда сможет продать по выгодным ценам, тем более, что 2/3 экспорта шло в Западную Европу и только 8,5% – в США. В апреле 1971 г. Л. Корвалан говорил корреспонденту “Правды”: “Правительство Народного единства не предпримет никаких односторонних шагов, направленных на переориентацию в отношении внешних рынков… Если бы США прекратили закупки чилийской меди, то им пришлось бы искать других ее поставщиков… В мире никто не отмечал до сих пор перепроизводства меди… Даже в самом капиталистическом мире у нас не будет недостатка в рынках для нашей меди”[29].

Однако, еще до победы Народного единства мировые цены на медь начали снижаться – с 66,56 центов за фунт в 1969 г. до 64,20 в 1970 г. Это еще можно было считать случайным колебанием конъюнктуры. Но потом начался обвал: до 49,27 в 1971 г. и 48,20 в 1972 г., а с учетом падения курса доллара – до 45 центов, т.е. до уровня издержек производства на некоторых крупных рудниках и ниже их на мелких и средних[30]. Такое падение цен в столь монополизированной отрасли уже не могло быть следствием игры рыночных сил. “Международный заговор, раскрытый спустя три месяца после прихода к власти правительства Народного единства, имевший целью вызвать искусственное снижение цен на медь.., совпал по времени с саботажем на производстве, осуществленным североамериканскими управляющими на медных рудниках в Чукикамате, Эль-Теньенте и Эль-Сальвадоре”[31]. За 1971 год производство возросло с 691,5 до 698,7 т, но из-за более чем 20-процентного падения цены стоимость экспорта упала по сравнению с 1970 г. на 16,2%. Снижение цены на один цент значило потерю 15 млн. долл. в год; за 1971 г. потери составили 200 млн., всего же за годы народного правительства по сравнению с годами правления ХДП - почти полмиллиарда[32].

Согласно резолюции ГА ООН № 1803 (1962 г.), национализация природных ресурсов есть суверенное право страны. Народное единство, находившееся на пике популярности, могло вынести свой проект на референдум, разоблачив правую оппозицию как пособницу империалистических грабителей. Однако, стремясь обеспечить национализации максимальную поддержку, правительство решило добиваться принятия поправки к конституции квалифицированным парламентским большинством. Оппозиции позволили разделить с правительством заслугу национализации, на которую она сама не решилась бы никогда. Путь максимального использования буржуазной легальности, создав видимость национального единства, лишил левых уникального шанса овладеть политической инициативой, “сделать национализацию меди фактором мобилизации масс и углубления антиимпериалистического сознания чилийского народа. Более искусной оказалась буржуазия, которая, именно чтобы этого избежать, проголосовала за конституционную реформу, предоставившую президенту необходимые полномочия”[33].

Медленная парламентская процедура (проект подлежал одобрению раздельно обеими палатами и спустя два месяца – ратификации их совместным пленарным заседанием) дала корпорациям время и возможность на свой лад подготовиться к уходу. ТНК добивались, чтобы государство не только выплатило им компенсацию, но и выкупило боны государственной медной компании КОДЕЛКО, которых правительство Фрея продало им на десятки миллионов долларов. За эти месяцы они не выплатили государству около 100 млн. долл., значительно сократив валютные резервы страны, отозвали всех специалистов-иностранцев. На руднике Чукикамата таких было 54, из них только 11 обладали необходимой квалификацией. Последним предложили остаться на условиях лучше прежних, но все отказались: “Анаконда” уже заключила с ними контракты на работу в других странах, и даже те, кто были женаты на чилийках и хотели бы остаться, не могли этого сделать[34].  На обеих главных разработках меди – Чукикамате и Эль-Теньенте, принадлежавших соответственно “Анаконде” и “Кеннекотт”, – резко упало производство. В 1971 г. оно составило в Чукикамате 250 тыс. т вместо 300 тыс. по плану, на Эль-Теньенте – 147 тыс. вместо 260 тыс. Две экспертные комиссии – из Франции и СССР – единодушно возложили ответственность на прежних хозяев. Спеша извлечь побольше самой ценной руды, ТНК предоставляли чилийцам тратиться на вывоз пустой породы и снабжение рудников водой; только что установленное оборудование “случайно” оказалось неисправным. Для исправления ситуации требовались минимум год времени и 100 млн. долл. дополнительных инвестиций[35].

Оппозиция постаралась максимально связать руки левому правительству. В ходе полугодовых дебатов поправка к конституции сама обросла поправками. Концессионеры были фактически приравнены к собственникам, размеры компенсации увеличены, сроки ее выплаты сокращены. Правительство предлагало национализировать не сами компании, а их собственность, передав ее новой государственной организации, однако ХДП настояла на сохранении прежней структуры, что не только усложняло управление, но и обязывало государство взять на себя огромные долги компаний. В Основном законе были особо зафиксированы права работников медной промышленности, несмотря на возражения президента против их юридического обособления от остальных трудящихся.

11 июля 1971 г. Конгресс принял поправку к конституции, установившую исключительное и неотъемлемое право государства распоряжаться природными ресурсами. Против не было ни одного голоса: депутаты от правой Национальной партии (НП) воздержались, остальные голосовали “за”. 11 июля стало Днем национального достоинства.

Поправка разрешала правительству вычесть из суммы компенсации сверхприбыли и выплаты за амортизацию оборудования. Однако, ответственность за эту революционную меру буржуазные парламентарии целиком переложили на правительство, оставив контроль представителям своего класса в судейских мантиях: размер компенсации устанавливал генеральный контролер, а для разрешения споров учреждался арбитражный суд с участием членов Верховного суда.

29 сентября 1971 г. президент заявил, что из полагавшейся “Анаконде” и “Кеннекотт” компенсации будут вычтены 774 млн. долл., полученные с 1955 г. сверх средней в мировом масштабе прибыли, равной 12% годовых. В октябре это решение было утверждено генеральным контролером. Поскольку стоимость национализированных шахт оценивалась в 500-600 млн., компании не только лишались компенсации, но и оставались в долгу у Чили. Однако, чилийское государство брало на себя долги их филиалов. “Тем самым мы выплачиваем косвенную компенсацию в размере 736 млн. долл. медным компаниям, которые вывезли из нашей страны за 50 лет 4500 млн. долларов”, – разъяснял президент[36]. Строго говоря, “Анаконду” и “Кеннекотт” не экспроприировали, им лишь не дали содрать со страны три шкуры. Но обе ТНК сразу же обратились в арбитражный суд Чили с требованием пересмотреть размеры компенсации.

Принцип вычета сверхприбылей из суммы компенсации произвел сильное впечатление за рубежом. Его стали называть “доктриной Альенде”. С ним согласилось большинство действовавших в Чили иностранных компаний. Даже в медной отрасли нашлась такая компания – “Серро корпорейшн”: по сравнению с “Анакондой” и “Кеннекотт” она была аутсайдером, только начинавшим деятельность в Чили, поэтому в отличие от них не переводила прибыли за рубеж и продолжала оказывать техническую помощь после национализации; в декабре 1972 г. специальный трибунал по меди постановил выплатить ей 37,5 млн. долл. компенсации, что было близко к ее притязаниям[37]. Но администрация США и международные финансовые институты встретили “доктрину Альенде” резко враждебно.

В октябре 1971 г. высшие администраторы шести корпораций, имевших инвестиции в Чили (Anaconda, Ford Motor Company, First National City Bank, Bank of America, Ralston Purina, ITT), встретились с госсекретарем У. Роджерсом для обсуждения их затруднений и возможных ответных мер правительства. Роджерс выразил обеспокоенность тем, что действия Чили могут вызвать эффект домино по всей Латинской Америке, если США не прибегнут к сильной акции возмездия, а также обещал ввести неформальное эмбарго на поставки Чили запчастей и сырья и применить поправку к закону о помощи иностранным государствам, предписывавшую ее прекращение, если экспроприированные компании не получат “скорой и адекватной” компенсации. Для частичной компенсации потерь медных корпораций в Чили налоги на них в США были снижены на 175 млн. долл.[38]

В августе 1971 г. Экспортно-импортный банк США сообщил послу Чили, что все дальнейшие займы или гарантии будут зависеть от удовлетворительного разрешения конфликта из-за меди. Предоставление займов по соглашениям, заключенным с государственными организациями США, было приостановлено (по признанию госдепартамента, решение об отказе в кредитах было принято Белым домом под давлением ТНК). Отменялись все кредитные гарантии коммерческим банкам и экспортерам США. Краткосрочные коммерческие кредиты частных банков США сократились с 220 млн. долл. (80% всех полученных Чили кредитов) в ноябре 1970 г. до 20 млн. в конце 1972 г., государственных – с 59 до 13 млн. [39] Чили пришлось проводить закупки для строившихся предприятий за наличный расчет, так как заменить источники импорта было уже невозможно.

США использовали свое влияние в Межамериканском банке развития (МАБР), Международном банке реконструкции и развития (МБРР, ныне Всемирный банк) и Международном валютном фонде (МВФ), чтобы обусловить предоставление Чили кредитов выплатой “справедливой” компенсации за медь. Но фактически международные финансовые институты установили блокаду Чили гораздо раньше. МБРР и МАБР не предоставили ни одного долгосрочного займа кроме 11, 6 млн. долл. для Южного и Католического университетов, которые были оплотами оппозиции[40].

В те же дни августа 1971 г., когда США отказали Чили в кредитах, на руднике Чукикамата забастовали техники. Поводом было назначение трех беспартийных инженеров, против чего не возражал и председатель гремио техников - племянник Х. Алессандри. “Большинство тех, кто ими руководит, тех, кто заправляет в объединяющей их организации, приручено империалистическими компаниями, – объяснял Л. Корвалан. – Они никогда ни в чем им не перечили, все сносили, даже когда над ними ставили начальников, не знавших ни слова по-испански”[41]. Бастующие прибегли к саботажу, захватив подстанцию и обесточив не только рудник, но и всю округу. Забастовали, правда, ненадолго, еще два рудника.

ТНК использовали и непрямые способы саботажа. “Информация о номенклатуре запчастей, частоте замены деталей и поставщиках всегда была в руках иностранных компаний и ею распоряжались из штаб-квартир в США. Эта информация не была передана правительству, и ее отсутствие вызвало трудности и замедление работы. Кроме того, компании блокировали поставку многих запчастей из США, в частности, к грузовикам для вывоза руды и пустой породы… Чтобы их купить, Чили приходилось обращаться к посредникам и платить наличными”.[42] Уже в 1971 г. задержка поставки одной партии запчастей, стоивших не более 100 тыс. долл., надолго сократила производство, нанеся Чили многократно больший урон[43].

ТНК, тесно взаимодействуя с администрацией США, поставили целью блокировать экспорт чилийской меди, и это им в значительной мере удалось. К Чили был применен принцип экстерриториальной юстиции, противоречивший всем нормам международного права. Не надеясь добиться своего в чилийском суде, “Кеннекотт” обратилась в суды США и Западной Европы с исками о конфискации чилийской меди в качестве “компенсации” за национализированные рудники. Надежды на межимпериалистические противоречия не оправдались: общность эксплуататорских интересов монополий, затронутых “доктриной Альенде”, и их транснациональные связи взяли верх над соперничеством. Требования ТНК выполнялись в Западной Европе не менее, а то и более оперативно, чем в США. Уже в начале января 1972 г. судебные органы Гамбурга арестовали 3 тыс. т меди. В феврале суд штата Нью-Йорк по требованию “Кеннекотт” и “Анаконды” наложил эмбарго на счета чилийского правительства, вынудив страну закупать запчасти, лекарства и прочие товары фактически нелегальным путем, втридорога.

7 сентября “Кеннекотт” заявила, что прекращает участвовать в юридических разбирательствах в Чили и будет “добиваться в других странах компенсации за конфискованные активы”. Она разослала всем импортерам чилийской меди письма, извещая их о “сохраняющихся” за нею правах на медь рудника Эль Теньенте и о намерении принять все меры для защиты этих прав. Глава компании поставил задачу “захватывать медь Эль Теньенте везде, где мы ее найдем”, с помощью юридических рычагов блокировать платежи за нее КОДЕЛКО. Ею были возбуждены дела в судах Франции, ФРГ, Швеции, Нидерландов, Италии. И уже 6 октября по решению парижского суда 1250 т меди было задержано в порту Гавр. “Кеннекотт” удалось также добиться от нидерландских и канадских банков отказа Чили в кредитах. ТНК не скрывала, что крючкотворство было лишь частью кампании по свержению “открыто марксистского правительства президента Альенде”.

Президент Альенде имел все основания заявить в апреле 1972 г.: “Эти компании, неимоверно разбогатевшие за наш счет и считавшие себя вправе навязывать нам свое присутствие и свои злоупотребления, привели в действие все рычаги, в том числе и государственные учреждения своей страны и других стран, чтобы напасть на Чили, нанести ущерб ей и ее экономике”. [44]

3. Социально-экономические преобразования.

В ходе большинства революций коренные преобразования отношений собственности проводились, когда вопрос о власти был уже в основном решен. Чилийскому пролетариату пришлось революционно вмешаться в них, располагая лишь частью власти. Возможность завоевания всей власти, а значит, и судьба революции – не в отдаленной, а в ближайшей перспективе – здесь как нигде зависела от перемен в производственных отношениях. Лидеры Народного единства рассчитывали путем глубоких экономических преобразований расширить его социальную базу и, опираясь на нее, добиться радикального изменения политических институтов.

На первом заседании нового кабинета министров была принята чрезвычайная экономическая программа: полная загрузка производственных мощностей, сокращение безработицы, перераспределение национального дохода в пользу трудящихся, контроль над ценами с целью сдерживания инфляции. Перераспределение доходов и увеличение ассигнований на общественные нужды должны были увеличить спрос, обеспечить рост производства и занятости. Министром экономики стал Педро Вускович – профессор Национального университета, один из авторов концепции зависимого развития; он был близок к левому крылу СПЧ, в которую впоследствии вступил. Позже он писал: “Сама природа программы правительства Народного единства поставила это министерство, ввиду характера его функций… в самую прямую связь с массами и перед необходимостью постоянно апеллировать к мобилизации и активному участию трудящихся, чтобы разрабатывать, проводить и отстаивать экономическую политику правительства”.[45]

7 декабря 1970 г. правительство и КУТ подписали соглашение о сотрудничестве. В нем подчеркивалось, что цели и требования организованных трудящихся совпадают с основными положениями программы народного правительства. Правительство обязалось повысить минимум заработной платы и ежегодно пересматривать его в соответствии с изменением стоимости жизни. Повышение зарплаты ставилось в прямую зависимость от роста производства; профсоюзы брали на себя заботу о повышении производительности труда. Соглашение предусматривало участие трудящихся в общественной деятельности и в управлении производством на всех уровнях. Представители профсоюзов были введены в советы касс социального обеспечения. В январе 1971 г. был создан новый высший орган управления хозяйством – Национальный экономический и социальный Совет, где были представлены правительство и общественные организации рабочих, крестьян, служащих, технических специалистов и лиц свободных профессий, немонополистической буржуазии и аграриев, молодежи.

Задача состояла в том, чтобы не просто дать импульс развитию экономики, но и положить конец “зависимой и исключающей” модели развития, задаваемой филиалами ТНК и ориентированной на спрос обеспеченного меньшинства. Альтернативу П. Вускович и его товарищи видели в увеличении производства товаров массового потребления, что позволило бы достичь более высоких темпов экономического роста при большей занятости рабочей силы и опоре на отечественные ресурсы.[46] Планировалось, что для этого государство должно занять в экономике позиции, обеспечивающие руководство всем народнохозяйственным комплексом, и одновременно осуществить масштабную социальную программу, которая значительно повысила бы жизненный уровень народа и обеспечила промышленности и сельскому хозяйству широкий рынок.

По плану правительства, государство должно было установить контроль над 70% активов промышленности, 44% валовой продукции в стоимостном выражении и 22% рабочей силы. Ставилась задача создания системы планирования социалистического типа, но связывать 200-300 государственных предприятий с 35 000 частных должен был в первую очередь рынок.[47] Расчеты строились на высоких ценах на медь; резервы иностранной валюты (300 млн. долл.) казались достаточными для оплаты импорта продовольствия, сырья и запчастей. Ожидавшееся сокращение кредитов США намечалось компенсировать займами в Западной Европе и социалистических странах. Крупным резервом были неиспользуемые мощности промышленности, составлявшие к концу 1970 г. 40%.

В рядах Народного единства преобладало убеждение, что, расширяя общественный сектор, правительство сможет направлять деятельность частных предпринимателей на благо общества. Руководящую роль общественного сектора в экономике призваны были обеспечить “производственные соглашения” между государством и частными предприятиями, обеспечивавшие им гарантированный сбыт продукции по договорным ценам. Видимо, под влиянием послевоенного опыта стран народной демократии некоторые деятели КПЧ полагали, что частный и смешанный сектора и на этапе социалистических преобразований “будут все больше включаться в общее планирование, и через демократические взаимосвязи, при постоянных консультациях заинтересованных сторон, будут создаваться новые формы социального общежития, которые будут характеризовать социалистическую Чили”.[48]

Высокая концентрация производства позволяла государству через небольшое число предприятий и организаций установить контроль над основными центрами экономики. Еще до революции сложился обширный аппарат государственного управления экономикой: КОДЕЛКО, Государственный банк, Корпорация развития (КОРФО), Управление государственного планирования (ОДЕПЛАН), Корпорация аграрной реформы (КОРА), Управление промышленности и торговли (ДИРИНКО), осуществлявшее контроль над ценами. Эту структуру, рассчитанную больше на оказание поддержки частному сектору, чем на организацию производства, надо было преобразовать в соответствии с целями Народного единства.

С 1971 г. ОДЕПЛАН совместно с национальным и областными советами развития начали разрабатывать годовые и пятилетний планы. “Мы хотим добиться того, чтобы ни на один объект, если он не включен в централизованный план, одобренный правительством, не выделялись капиталовложения… – говорил президент в первом послании Конгрессу. – Наличие обобществленной собственности как таковой требует эффективного планирования, в достаточной степени наделенного силой государственного института”.[49]

Юристы Народного единства обнаружили забытые, но не отмененные законы и положения, позволявшие правительству в целом ряде случаев устанавливать контроль над предприятиями, не обращаясь в парламент. Государство могло принудительно выкупить акции крупного предприятия или банка, признанного стратегически важным для национальной экономики; могло взять на себя управление предприятием в случае длительного трудового конфликта, угрожающего нормальному снабжению страны важнейшими продуктами; наконец, декрет “социалистической республики” 1932 г. давал возможность реквизировать предприятия в случаях спекуляции, сокрытия товаров, остановки производства и прочего саботажа, наносящего ущерб интересам общества. Правда, собственность на предприятия юридически оставалась частной и не могла быть изменена без санкции Конгресса. Уже в ноябре 1970 г. была реквизирована первая текстильная фабрика, владелец которой умышленно сократил производство, не выполнял финансовые обязательства и четыре месяца не платил зарплату. Альенде тогда сказал: “Я хочу ясно предупредить предпринимателей, которые не соблюдают законов о труде, что их дни сочтены… Это первый декрет такого рода, но не последний”[50]. К концу первого года под управление государства перешло, кроме добывающей, 68 предприятий обрабатывающей промышленности: 20 из 23 крупнейших акционерных обществ, оптовая торговля, импорт продовольствия и сырья.[51]

Намечалось внести законопроект о национализации банков, но, не имея в Конгрессе большинства, решили идти путем реквизиции и выкупа. Частные банки переходили под контроль государства в случаях финансовых нарушений и трудовых конфликтов. “Эта мера правительства не могла бы быть задумана и проведена в жизнь, если бы не пользовалась сознательной поддержкой банковских служащих, которые на своем последнем съезде единодушно высказались за национализацию банков и решили содействовать ее осуществлению”.[52] Филиалы транснациональных банков государство выкупало чаще всего за счет займов у их же материнских компаний. Уже в 1971 г. государство контролировало 90% банковских операций.

В результате этих мер многие ключевые позиции в экономике занял сектор, который назвали не государственным, а общественным. Это наименование отражало тот факт, что широкий и многообразный процесс установления правительственного контроля над производством далеко не сводился к национализации. Зачастую не дотягивая до нее в формально-юридическом плане, он перерастал ее по содержанию, с самого начала опираясь не только на поддержку, но и на инициативу организованных трудящихся. На частных предприятиях левые партии и КУТ создавали комитеты бдительности, чтобы помешать саботажу хозяев. Предприятия, брошенные или доведенные до банкротства хозяевами, рабочие брали в свои руки и добивались установления над ними контроля государства. На руководящие посты нередко назначали левых активистов, еще недавно трудившихся здесь инженерами или рабочими. “Образование сектора общественной собственности не означает создания государственного капитализма, оно означает начало создания на практике социалистической структуры, – подчеркивал Альенде. – Сектором общественной собственности будут управлять совместно трудящиеся и представители государства, что явится своего рода связующим звеном между каждым предприятием и национальной экономикой в целом. Это должны быть предприятия, свободные от бюрократизма, высокопроизводительные предприятия, которые возглавят движение за развитие страны и придадут новый характер трудовым отношениям”.[53] Однако, между намерениями и действительностью лежал долгий и трудный путь.

На многих предприятиях общественного сектора дело тормозил старый, чуждый пролетариям аппарат управления. Л. Корвалан предупреждал: “Сохраняются определенные свойственные прошлому методы, методы администрирования, унаследованные от хозяев методы руководства и управления предприятиями. Это не может вызвать одобрения у трудящихся и вместе с тем благоприятствует кампании, развязанной реакцией против правительства, кампании, в ходе которой, в частности, пытаются доказать, что национализация предприятий привела к единственному изменению – замене одного хозяина другим… Чтобы все трудящиеся полностью осознали изменения, происшедшие в их положении, они должны быть реальными и по всей линии. Трудящиеся должны иметь право на действительное участие в руководстве предприятиями”[54]. Ситуацию осложняли также отдельные “ответственные должностные лица, назначенные президентом и партиями, и некоторые профсоюзные руководители, не понимающие значения необходимости установления новых производственных отношений либо опасающиеся, что выдвижение на руководящие посты трудящихся приведет к тому, что сами они останутся в тени”[55]. Там, где трудящиеся были слабо организованы или находились под влиянием продажных профбоссов, дисциплина резко падала, едва переставала угрожать безработица. Журнал финансистов США злорадно сообщил: прогулы в порту Вальпараисо составляют в среднем 25%, а по понедельникам до 40%. Президент поручил проверку генеральному контролеру – все подтвердилось. И это был далеко не единственный случай.

В январе 1971 г. совместная комиссия КУТ и правительства приступила к разработке “Основных норм участия трудящихся в управлении предприятиями общественного и смешанного секторов”. Но лишь полгода спустя под энергичным нажимом снизу (профсоюз углекопов Лоты – одного из старейших оплотов КПЧ – начал по инициативе МИР забастовку, требуя полной национализации шахт и участия рабочих в управлении) “Основные нормы” были подписаны. В соответствии с ними на предприятиях стали создаваться административные советы в составе пяти представителей правительства, назначаемых президентом, и пяти представителей трудящихся, избираемых общим собранием; во главе стоял назначаемый президентом администратор. Административные советы определяли политику предприятия в соответствии с государственным планом. На уровне цехов создавались производственные комитеты с широкими полномочиями в вопросах планирования и организации производства. Руководители производственных комитетов вместе с пятью представителями трудящихся в административном совете и пятью представителями профсоюза входили в Координационный комитет предприятия. Эта структура призвана была обеспечить контроль трудящихся над экономическим и социальным развитием на всех уровнях.

Работники предприятий, где рабочий контроль стал реальностью, начинали относиться к труду качественно иначе, чем прежде, когда гнули спину на капиталиста. Трудящиеся селитряной, угольной и других государственных отраслей взяли обязательства увеличить производство. На митинге в честь первой годовщины вступления в должность Альенде приветствовал рабочего – изобретателя приспособления, позволившего резко увеличить производительность труда. Коммунисты, работавшие в общественном секторе, возвращали “излишки” зарплаты, чтобы повысить рентабельность своих предприятий.

Громко заявило о себе даже такое свойственное социалистическим революциям явление, как добровольный труд на общее благо. На крупных предприятиях, прежде всего медных, проводились субботники. Уже в начале 1971 г., в сезон летних каникул и отпусков, 50 тысяч юношей и девушек по призыву левых молодежных организаций вступили в бригады добровольного труда. Они работали на строительстве, посадке леса, обучали неграмотных. 16 мая 1972 г. в общенациональном Дне добровольного труда участвовало более двух миллионов человек. Общий порыв захватил даже демохристианскую молодежь[56].

Важным направлением преобразований была аграрная реформа. Вначале Народное единство предполагало разработать новый закон, но, не имея в Конгрессе большинства, отказалось от этого. Министр сельского хозяйства Ж. Чончоль полагал: “Внесение любых изменений… потребовало бы проведения многомесячных обсуждений, что парализовало бы процесс осуществления аграрной реформы и вызвало бы разочарование у крестьян, которые требовали ускорить проведение реформы”.[57] Решили действовать в рамках закона, принятого при Фрее, ускорив экспроприацию земельных излишков. Пришлось отступить от Основной программы, сохранив прежним хозяевам право на выбор оставляемого им участка и на весь инвентарь. В наследство от ХДП достался чудовищно раздутый аппарат: сельским хозяйством занималось 21 ведомство, подчиненное пяти министерствам; кредитовало его столько организаций, что собрать данные о финансах было почти невозможно. Чиновники привыкли командовать кооперативами-асентамьентос, мало считаясь с крестьянами.

Латифундисты повели против реформы настоящую войну. Многие заранее делили излишки земли между своими доверенными из бывших арендаторов. В первые же месяцы после 4 сентября было контрабандой угнано в Аргентину 300 тыс. голов скота. Хозяева отправляли на бойни даже маточное поголовье, оставляли незасеянными, без орошения и удобрений тысячи гектаров. Рабочим, чтобы добиться зарплаты и выплат по социальному страхованию, нередко приходилось занимать имения, рискуя жизнью. Правая оппозиция запугивала крестьян призраком всеобщей экспроприации или коллективизации. Аграрная политика ХДП успела внести раскол и в среду тех, кто, не имея своей земли, надеялся ее получить. Кое-где имения захватывали не затем, чтобы ускорить экспроприацию, а, наоборот, чтобы не пускать туда функционеров, проводивших реформу: боялись, что вместо асентамьенто будут создавать госхоз.

Самые острые коллизии реформа вызвала в южной провинции Каутин. Там было много землевладельцев-капиталистов средней руки, которые в отличие от латифундистов сами управляли имениями. Их хозяйства, дававшие значительную часть товарного продовольствия, не подпадали под закон. Но именно в этих краях было больше всего безземельных и малоземельных, особенно из числа индейцев мапуче. Излишков земель не хватало на всех, поэтому мапуче противостояли не только землевладельцы, но и работавшие в их имениях инкилинос. Естественно, бедняков-мапуче не устраивали ни масштабы, ни темпы реформы. В первые же месяцы после смены правительства мапуче начали сносить изгороди и захватывать земли, когда-то отобранные у них или у их предков. Президент и лидеры левых партий пытались отговорить бедняков от явочных захватов, чтобы реформа шла законным порядком. Ж. Чончоль перенес в Каутин свою резиденцию, а в самый напряженный момент, когда крестьяне-мапуче и “белая гвардия” землевладельцев готовы были вступить в бой, туда прибыл президент. Он беседовал с рабочими и крестьянами, с руководителями организаций землевладельцев, промышленников, торговцев. Но кардинально изменить ситуацию было не в его силах. Начавшиеся еще при Фрее захваты шли по нарастающей: 89 в 1969 г., 103 в 1970 г., 560 в 1971 г.[58] Правительство внесло в Конгресс законопроект о наказании за незаконные захваты, но не могло подавлять их силой, как буржуазная власть.

Под давлением низов экспроприация земель, рассчитанная на шесть лет, завершилась за два года. Народное единство пыталось создавать на этих землях хозяйства нового типа. На фермах со значительной концентрацией капитала и техники это были производственные центры – своего рода госхозы. В других местах были организованы центры аграрной реформы, куда могли вступать все работавшие в имениях. В управлении большую роль играло общее собрание с участием и временных рабочих; допускалось объединение нескольких хозяйств в целях организации производства. Но эта форма внедрялась сверху, а не была результатом опыта самих трудящихся. Убедившись, что большинство крестьян не готовы к ней, правительство предложило им самим создавать комитеты по проведению реформы. Правительство принимало и другие меры в интересах крестьян: начало поставлять им технику; закупало у них продукцию на выгодных условиях, без посредников; разрешало повышать цены на сельскохозяйственную продукцию (в отличие от промышленной); прямо субсидировало асентамьентос и мелких хозяев, предоставляя им льготные, а по существу безвозвратные, кредиты.

Правительство ожидало по мере завершения реформы подъема сельского хозяйства и ускоренного развития агропромышленного комплекса, что позволило бы обеспечить страну продовольствием, диверсифицировать экспорт и экономику в целом. Но крестьяне стали сеять больше продовольственных культур для собственного потребления и меньше товарных. Кроме того, как правило, в первый год производство возрастало, а потом снижалось, хотя и оставалось выше дореформенного. Л. Корвалан объяснял это так: “Латифундия со всеми свойственными ей пороками… являлась все же централизованной иерархической организацией… Когда имение экспроприируется и переходит в другие руки, указанная система организации практически полностью исчезает. Ведь крестьяне стремятся – и это их стремление, конечно, понятно – к тому, чтобы с ними не работал даже самый незаметный из служащих имения, поскольку он был связан, в их глазах, с их бывшим эксплуататором”[59].

Трудящиеся деревни отдавали политике Народного единства должное. Его поддержка со стороны крестьянских организаций выросла с 30% в 1970 г. до 62% весной 1972 г., а доля сторонников ХДП упала с 66 до 37%[60]. Но результаты реформы оказались противоречивыми. От перераспределения земель выиграли всего 12% занятых в сельском хозяйстве[61]. Сельская буржуазия сохранила прочные позиции. В середине 1972 г., когда закон об аграрной реформе был практически выполнен, имения от 40 до 80 га занимали 27% обрабатываемой земли, от 20 до 40 га – 12%. Те и другие давали свыше половины товарной продукции. Именно они больше всех выигрывали и от кредитных льгот, и от повышения закупочных цен. Для сезонных рабочих, малоземельных крестьян и мапуче не удалось сделать почти ничего: законопроект о выкупе государством и возвращении общинам экспроприированных у них земель был провален Конгрессом. Снизить “потолок” до 40 га, чего добивались мапуче, буржуазные парламентарии и подавно не позволили бы, да и тогда излишков не хватило бы на всех. Безработица оставалась бичом деревни. Для решения этой проблемы надо было перейти к интенсивному хозяйству, развитой агроиндустрии, на что требовались годы и годы.

Магистральное направление экономической политики Альенде сформулировал на первомайском митинге 1971 года: “Укреплять, расширять и консолидировать народную власть означает выиграть битву за производство.”[62] Первый этап социально-экономических преобразований сопровождался значительным ростом производства. В 1971 г. было добыто 730 тыс. т меди – на 40 тыс. т (5,7%) больше, чем в 1970 г.[63] ВНП вырос на 8,3%, промышленное производство на 10% – самый высокий показатель за 15 лет. Это позволило создать 200 тыс. рабочих мест и снизить безработицу до самого низкого в истории страны уровня. Крупные средства были вложены в жилищное строительство, по сравнению с предыдущим пятилетием его объем удвоился.

Как и во всех революциях, успехи вызвали головокружение: ОДЕПЛАН намечал на пятилетку рост производства на 50% и накоплений на 18%[64]. Экономическую программу собирались осуществлять в условиях соответствия предложения спросу, безосновательно предполагая, что революционные преобразования в зависимой стране, при ожесточенном сопротивлении империализма и его местных союзников, не вызовут ни спада производства, ни инфляции. В действительности экономический подъем, как и в нашей стране в годы нэпа, опирался в основном на загрузку ранее простаивавших мощностей. Но в Чили государство не представляло собой диктатуры пролетариата и контролировало далеко не все ключевые высоты экономики. Изменить в короткий срок структуру производства, делавшую страну крайне уязвимой для экономического саботажа, правительство не могло, да и вряд ли осознавало масштаб этой задачи. “…Не было принято мер к расширению или переориентации промышленных мощностей с тем, чтобы обеспечить рост предложения товаров производственного назначения. Удовлетворение потребности в них зависело, таким образом, всецело от внешнеэкономического сектора, т.е. от наличия валюты для их импорта”.[65]

Важнейшее место в экономической политике Народного единства занимало перераспределение национального дохода, главным источником которого был экспорт меди. В соответствии с соглашением правительства и КУТ всем рабочим и служащим компенсировались потери от инфляции, а тем, кто получал менее двух минимальных зарплат, обеспечивалась значительно большая прибавка. Минимальная зарплата в промышленности была повышена на две трети. Была декретирована равная оплата женского и мужского труда. Правительство вернуло работу уволенным за участие в забастовках, отменило более 20 декретов о повышении цен, установило бесплатное пользование медпунктами и поликлиниками. Минимальные пенсии старикам, инвалидам и вдовам за полтора года были повышены на 550%; доход пенсионера, составлявший раньше 1/3 минимальной зарплаты, стал равен ей. В систему социального обеспечения были включены 900 тысяч человек, которых она ранее не охватывала. Правительство распорядилось в первую очередь учитывать нужды рабочих районов при строительстве метро, провести туда водопровод. При общей нехватке жилья для 500 тыс. семей было начато строительство 100 тыс. квартир. В отличие от практики буржуазных правительств, путем повышения цен вынимающих из карманов трудящихся больше вырванной ими прибавки, теперь зарплату увеличивали за счет бюджета или прибылей частных предприятий, а повышение цен правительство всячески сдерживало, где могло – запрещало. Были установлены твердые цены на хлеб и решено перестроить работу пекарен так, чтобы вместо двух видов хлеба – хорошего для богатых районов и плохого, но дорогого, для бедных – обеспечить качественным хлебом всех. Хозяева пекарен участвовали в обсуждении этой меры и согласились с ней, но потом стали нарушать договоренность; тогда правительство обратилось к рабочим. Профсоюз пекарей совместно с государственными инспекторами взял под контроль качество и ассортимент хлеба. С 4 января 1971 г. было выполнено обязательство бесплатно выдавать ежедневно пол-литра молока каждому ребенку. Даже летняя резиденция президента стала местом отдыха детей рабочих и крестьян.

В то же время вопросы перераспределения не были как следует осмыслены в социальном и политическом плане. Предполагалось, что излишка доходов местной и особенно транснациональной олигархии хватит и на накопление, и на перераспределение, причем последнее будет выгодно всему “народу” – рабочим, крестьянам, средним слоям, даже немонополистической буржуазии. На практике же перераспределение национального дохода, как и все другие меры, осуществлялось под постоянным нажимом снизу, в прямой зависимости от способности тех или иных социальных групп организованно отстаивать свои интересы. “…Многое здесь было результатом процесса переговоров и столкновений, в которых сами левые партии не имели политической возможности удержать официальные решения в предлагавшихся при разработке экономической политики пределах, помимо прочего, ввиду насущной необходимости поддерживать и расширять свое влияние в массах”.[66]

Беря на себя контроль над предприятиями, охваченными трудовыми конфликтами, государство не могло не пойти навстречу требованиям бастующих. В свою очередь, частные собственники старались, чтобы конфликт не привел к таким последствиям, и соглашались на повышение зарплаты. Возникала цепная реакция требований, понятных, но не соответствовавших возможностям экономики.

В целом лишь 29% рабочей силы было занято в промышленности и сельском хозяйстве, промышленных рабочих было 10,6%; большинство населения так или иначе зависело от перераспределения “природной ренты” экспортной горнодобывающей отрасли, где трудилось всего 4,6% рабочих и 2,4% служащих. Ясного осознания связи доходов с результатами труда в таких условиях быть не могло, тем более, что абсолютное большинство трудящихся не имело опыта организованной борьбы: в 1970 г. профсоюзы охватывали менее 20% наемных работников.[67] При этом разрыв в уровне доходов достигал в промышленности 6,5 раз, в экономике в целом – 12 раз, что не могло не подталкивать низкооплачиваемых к требованиям повышения зарплаты и пособий. Ведь, например, углекопы Лоты трудились в тяжелых и опасных условиях, под морским дном, зарабатывая гораздо меньше горняков медной отрасли.

Экономическая борьба, служившая раньше одним из главных каналов активности и организации масс, показывала теперь оборотную сторону. В этой связи Альенде подчеркивал: “Мы сохраняем право на забастовку, но считаем, что трудящимся нет необходимости прибегать к ней, ибо обязанность правительства – предупреждать возникновение конфликтов путем справедливого пересмотра зарплаты, если речь идет об экономических вопросах, или путем удовлетворения основных требований социального характера, если это в рамках возможностей предприятий – государственных, частных или смешанных…”[68]

Правительство и руководство партий Народного единства неоднократно призывали трудящихся умерить экономические требования. Еще в ноябре 1970 г. Корвалан подчеркивал: “Интересы трудящихся, всех народных масс зависят сейчас в основном не только и не столько от успеха того или иного выступления в защиту отдельных требований, а от успеха, которого добьется правительство Народного единства в достижении своих программных целей”.[69] В январе 1971 г. президент критиковал “группы рабочих, которые лишь на том основании, что они заняты на важных предприятиях, имеющих огромное значение для экономики страны, стремятся получить значительно большие выгоды, чем остальные трудящиеся”.[70] Месяц спустя он конкретизировал: “…Рабочие медной промышленности должны понимать лежащую на них ответственность. В существующих условиях быть рабочим этой отрасли – это привилегия. Организация трудящихся медной промышленности позволяет им оказывать гораздо более сильное давление, чем все остальные организации чилийских трудящихся. Забастовка в этой отрасли не может продолжаться более 10, 12 или 15 дней. Если бы такая забастовка длилась месяц, два или три месяца, она означала бы катастрофу для экономики страны”.[71] Коммунисты убеждали трудящихся не злоупотреблять забастовками, наносившими теперь ущерб не частным хозяевам, а государству, обществу: “До нынешнего времени было принято выдвигать экономические требования “с запасом”… Трудящимся необходимо было иметь поле для маневрирования, ибо все власти действовали против них. Ныне положение изменилось. В стране существует народное правительство. Ведется борьба против инфляции. Повышение зарплаты должно полностью покрываться за счет прибылей промышленных предприятий… Если действовать ныне, исходя из критериев вчерашнего дня, это может нанести ущерб выполнению программы правительства”.[72]

Но эти призывы не были подкреплены организационно. “Требования повышения зарплаты и расширение общественного сектора ставили правительство перед необходимостью наладить тесную координацию действий с рабочими организациями и прямой контроль над соглашениями, заключавшимися на каждом государственном предприятии. Решение этого вопроса путем прямых переговоров между трудящимися и директорами взятых под государственный контроль предприятий создавало “демонстрационный эффект” и значительно усиливало нажим на правительство. Надо было создать Национальную комиссию по зарплате из представителей государства и трудящихся”.[73] Но этого сделано не было.

В 1971 г. зарплата возросла примерно на 50% вместо запланированных 35%, в первом полугодии 1972 г. вместо 22% - снова примерно на 50%.[74] В результате уже в 1971 г. реальные доходы трудящихся выросли на 20-30%, бюджетные расходы - на 43%. Это было, с одной стороны, крупным завоеванием трудящихся: впервые рабочие семьи смогли регулярно есть мясо и рыбу, покупать добротную одежду и бытовую технику, переезжать в достойное людей жилье. Но, с другой стороны, рост зарплаты и социальных ассигнований, намного превышавший плановые наметки, быстро истощал финансовые ресурсы и создавал разрыв между спросом и предложением. Вначале он компенсировался вводом неиспользуемых мощностей производства и увеличением налогов, но так не могло продолжаться бесконечно, тем более в условиях нараставшего экономического саботажа со стороны транснационального капитала и администрации США.

Уже в январе 1971 г. П. Вускович предостерегал: “Общие условия соглашения КУТ и правительства дают объективную оценку максимума перераспределения дохода между капиталом и трудом, которое мы можем планировать на 1971г. через этот механизм. Добиваясь значительного превышения этих пределов, можно прийти лишь к двум последствиям: либо повредить в целом политике цен, направленной на защиту реальной покупательной способности зарплаты, либо как минимум дать выигрыш определенной части трудящихся в ущерб реальным доходам другой части трудящихся… Мы не добьемся ничего, повышая зарплату без меры, если она очень скоро растворится, как соль в воде, под давлением инфляции, которую трудно будет контролировать”.[75]

Рост зарплаты оказался неподходящим средством решения проблемы массовой бедности. Он не смягчал, а усиливал социальную дифференциацию пролетариата: “Хорошо организованные профсоюзы, действовавшие на современных промышленных предприятиях, в монополистических объединениях и крупных государственных организациях, получали прибавку равную или большую, чем трудящиеся более бедные и слабее организованные”. [76] Так, на сезонных сельхозрабочих соответствующие нормы не распространялись из-за отсутствия постоянного места работы. Мелкие и мельчайшие предприятия рост зарплаты делал неконкурентоспособными из-за технической отсталости и низкой производительности.

Рабочие мелких предприятий, составлявшие большинство трудящихся частного сектора, по закону все еще не имели права создавать профсоюзные ячейки. Чтобы добиться улучшения жизни, им оставалось одно: добиваться включения своих предприятий в общественный сектор. Левые партии, особенно КПЧ, пытались удержать их от таких действий. Уже в январе 1971 г. Л. Корвалан констатировал: “Есть немало мелких и средних предприятий, на которых возникли проблемы, совершенно закономерно волнующие трудящихся. Я говорю о задержках с выплатой зарплаты, о задолженности по уплате налогов и других злоупотреблениях. На некоторых предприятиях нашлись люди, которые решили, что лучший выход из создавшегося положения – их занятие. В результате правительство оказалось перед необходимостью назначать уполномоченных на такие предприятия и брать обеспечение их деятельности на себя. И в этом вопросе правительство в целом и Народное единство пришли к единому мнению, а именно: это не тот путь, который в конечном счете отвечает интересам рабочего класса и всего народа. Речь идет не о высокорентабельных предприятиях. У государства нет достаточных средств, чтобы обеспечить их более эффективное развитие. Установление правительственного контроля в таких случаях, а тем более экспроприация предприятий, поскольку это не соответствует программным положениям Народного единства, создают ошибочное представление о политике правительства, что льет воду на мельницу крупных капиталистов”[77].

Невзирая на предостережения, трудовые конфликты на этих предприятиях росли, как снежный ком. “1971 год ознаменовался массовым включением в забастовочное движение трудящихся мелкой и средней промышленности, мелкой и средней торговли и государственных служащих – тех, кто обычно сталкивается на своих рабочих местах с соотношением сил слишком неблагоприятным, чтобы добиваться удовлетворения своих требований путем забастовки”.[78] Уже в 1971 г. правительство было вынуждено выйти за пределы Основной программы, взяв под контроль около 50 средних и мелких предприятий, брошенных хозяевами или охваченных трудовыми конфликтами. Но это возлагало дополнительное бремя на бюджет, и без того все более напряженный.

Подъем промышленного производства повысил спрос на сырье, а возросшие доходы трудящихся – на продовольствие и другие товары; пришлось значительно увеличить импорт. Именно в это время, к середине 1971 г., начали сказываться падение цен на медь и отказ в иностранных кредитах. Дефицит платежного баланса стал быстро расти, казавшиеся огромными запасы валюты были израсходованы всего за год. Проблему платежного баланса обострил нелегальный вывоз товаров за рубеж, где сбывать их было выгоднее. Результатом всего этого неизбежно должна была стать нехватка товаров текущего потребления на внутреннем рынке. Начал ощущаться дефицит говядины, рыбы, растительного масла и некоторых других продовольственных товаров.

В конце июля президент был вынужден заявить, что правительство “будет проводить экономическую политику военного времени”.[79] Центральный банк ограничил импорт товаров не первой необходимости, снизил разрешенную к вывозу сумму валюты. Пойти на девальвацию валюты было очень трудно: это сразу ударило бы и по карману трудящихся, повысив цены на импортное продовольствие и горючее, и по их занятости, поскольку многие предприятия не смогли бы ввозить сырье и встали. Правительство до последней возможности сохраняло дифференцированный обменный курс, отдавая приоритет импорту продовольствия, нефти и сырья для промышленности, а также экспорту. Но возможности страны, привязанной к мировому капиталистическому хозяйству и подвергшейся экономической войне, были ограничены. За полтора года уровень внутренних цен повысился почти на треть, а стоимость эскудо в долларах оставалась прежней. Импорт дешевел, и никакие меры контроля не могли помешать частникам его увеличивать.

В условиях роста издержек производства вследствие повышения зарплаты и ухудшения внешнеэкономических условий капиталисты стали увеличивать прибыли привычным путем – взвинчивая цены. Правительство ответило жестким сдерживанием всех цен, которое строго соблюдалось лишь на государственных предприятиях. Инфляцию удалось на время обуздать, но ценой другого опасного процесса: усилия трудящихся по подъему производства на предприятиях общественного сектора, производивших сырье и полуфабрикаты для частных предприятий, теперь обогащали их владельцев.

Государство не смогло заставить капиталистов вкладывать хотя бы часть прибылей в производство. “Единственно эффективным тут мог бы быть рабочий контроль на частных предприятиях. Отвергнув эту возможность, Народное единство предпочло прибегнуть к бюрократическому контролю. Но путь установления производственных квот оказался еще менее эффективным, чем контроль над ценами… В итоге экономическая политика приняла такой характер, что позволила буржуазии увеличивать прибыли, которые она не вкладывала в производство, а тратила на покупку предметов роскоши и на спекуляцию”.[80] Доходы буржуазии не только не сокращались, но и росли, что позволяло ей широко прибегать к черному рынку.

Не располагая всей полнотой власти, Народное единство не смогло передать государству хотя бы часть растущих прибылей буржуазии путем налогообложения. Понадеявшись на рост доходов от экспорта, правительство не внесло проект налоговой реформы своевременно, пока политическая ситуация позволяла ее осуществить. В дальнейшем буржуазное большинство Конгресса блокировало любые попытки повысить налоги на капитал и предметы роскоши или создать фонд капиталовложений, финансируемый за счет прибылей капиталистов. Буржуазия систематически уклонялась и от существовавших налогов (по данным первого послания президента Конгрессу, на 40%); от неуплаты только налога с оборота страна теряла больше суммы бюджетного дефицита. Буржуа и их парламентарии не только оберегали свои счета, но и вели экономическую войну против революции, провоцируя дефицит общественного сектора и инфляцию. Они добились своего: при повышении зарплаты и твердых ценах на продукцию большинство предприятий госсектора не только не могли пополнять бюджет, но сами нуждались в кредитах. Дефицит госбюджета в 1971 г. превысил ожидаемый более чем вдвое, достигнув почти трети расходов бюджета. Вместе с дефицитом росла инфляция. С декабря 1970 по декабрь 1971 г. денежная масса увеличилась более чем вдвое[81] – иной возможности платить зарплату и социальные пособия трудящимся общественного сектора правительству не оставили.

Впоследствии в Чили и вне ее нередко высказывалось мнение, будто основные ошибки были допущены Народным единством в экономической политике.

Конечно, было бы лучше сразу “сосредоточить силы на ключевых экономико-политических группах… контролирующих экономическую систему и держащих в руках власть”[82]. Трудно спорить и с тем, что “консолидация изменений собственности и народного участия должны были предшествовать усилению политики перераспределения”[83]. Выдвижение на первый план перераспределения, особенно в форме повышения зарплаты, не могло не усиливать у части трудящихся настроений экономизма и потребительства.

Однако, у Народного единства, имевшего не всю полноту власти, а лишь часть ее, фактически не было иных возможностей социально-экономических преобразований, кроме растянутого процесса, сочетавшего черты рабочего контроля и национализации де-факто. Именно благодаря ему люди труда, издавна подвергавшиеся угнетению и унижениям, разогнули спины, почувствовали себя полноправными гражданами, достойными лучшей жизни и способными добиваться ее. Каковы бы ни были его минусы, какими бы опасностями он ни был чреват, реальной альтернативы ему на начальном этапе революции не было. Чтобы действительно управлять общественным сектором, надо было объединить предприятия в централизованную систему, слить многочисленные банки в единый государственный банк, по-настоящему распоряжаться финансами, включая налоги. Для всего этого требовалась полнота власти.

4. Средние слои: классовая сущность и социальная ситуация.

Одной из основ “чилийского пути к социализму”, во многом определявшей экономические и политические решения, была идея необходимости и возможности союза пролетариата и “средних слоев” при изоляции главных противников – монополистической олигархии и латифундистов. Эту идею питали, с одной стороны, популистская традиция 30-х – 50-х годов, с другой – установки мирового коммунистического движения от VII конгресса Коминтерна до ХХ съезда КПСС. Ее применимость к Чили казалась самоочевидной: коль скоро рабочих и служащих, в классовом отношении пролетариев, свыше 70%, а работодателей - всего 3%, да и из них крупных собственников явное меньшинство, почему бы не объединить против них весь “народ” и не совершить революцию “наименьшей социальной ценой”?

В первом обращении к Конгрессу президент Альенде говорил: “Наше правительство действует в интересах всех, что живет за счет своего труда, – в интересах рабочих и лиц свободных профессий, технических специалистов, работников искусства, служащих и интеллигенции. Оно действует в интересах социального блока, который все более расширяется по мере развития капитализма, становится все более равным по положению своих членов как лиц наемного труда. По этой же причине наше правительство выступает в защиту интересов мелких и средних производителей и всех, кто в той или иной степени подвергается эксплуатации со стороны обладающего властью имущего меньшинства”[84]. На съезде Радикальной партии, выражавшей, по его оценке, интересы “наиболее сознательных слоев мелкой и средней буржуазии, служащих, учителей, инженерно-технических работников”, президент подчеркнул: “Осуществляя национализацию природных богатств… мы одновременно укрепляем слои средней и мелкой буржуазии…”[85]

Вопрос о привлечении на сторону революции “новых средних слоев” – специалистов и служащих – решался левыми по-разному. Некоторые полагали, что само их классовое положение как людей наемного труда предопределяет общность их интересов с остальными пролетариями. На том же съезде РП Альенде призвал к участию в “великой совместной борьбе” специалистов, являющихся “составной частью того же общественного класса… Им не принадлежат средства производства. Они такие же работники наемного труда и потому должны понять, что освободительная борьба, которую мы ведем, выгодна и им”[86]. Однако, обращение напрямую к коренным классовым интересам не было понятно большинству, т.к. не базировалось на учете специфических интересов данной социальной группы.

Еще более распространен среди левых был противоположный уклон: неявное отождествление пролетариата с его социальным ядром – рабочими крупного производства. На другом полюсе помещались монополистическая буржуазия и латифундисты. Остальные рассматривались как “средние слои”, куда, в худших традициях буржуазной социологии и стереотипов обывательского сознания, включали и служащих, и специалистов, и индивидуальных производителей, и мелких и даже средних предпринимателей. Действительная классовая принадлежность каждой из этих социальных групп, объективные возможности союза с ними не исследовались. “Союз предполагал, что основным является противоречие между всеми этими социальными группами и крупными собственниками средств производства и что второстепенные противоречия между рабочими, служащими, средними и мелкими собственниками, специалистами поддаются регулированию и возможно сохранить какое-то сплочение, пока основной конфликт не разрешен”.[87]

Народное единство шло на все мыслимые и немыслимые уступки “средним слоям” как в программе, так и в практической политике. В январе 1971 г. президент заявил: “Мы должны искать постоянные источники занятости, что связано с расширением промышленного производства. А для этого мы должны убедить предпринимателей, что они останутся хозяевами своих предприятий”.[88] Из 35 тыс. частных предприятий экспроприировать хотели лишь 2 000 предприятий-монополистов и 6 000 крупных землевладений. Среднюю буржуазию, не говоря уж о мелкой, правительство не только не собиралось трогать, но и тратило ограниченные ресурсы бюджета на небывалые при буржуазных правительствах субсидии ей: льготное кредитование, поставки сырья по низким ценам и гарантированные закупки продукции по высоким, снижение налогов. Интересам промышленников отвечал и отказ от завышенного курса доллара, что удешевляло импортируемое сырье. При некотором снижении с ростом зарплаты нормы прибыли на единицу продукции капиталисты могли расширять объем производства вследствие роста покупательной способности. Им давались выгодные госзаказы на строительство, производство железнодорожных вагонов, обуви и т.д. Никогда мелкий и средний бизнес не получал таких прибылей, как при левом правительстве. На 200 тысяч мелких хозяев было распространено социальное обеспечение.[89]

Служащие, особенно технические специалисты, тоже не остались в накладе: они впервые смогли занять высокооплачиваемые и престижные должности уехавших иностранцев, на них не распространялся максимум зарплаты в госсекторе. Перед молодежью из “средних слоев” как никогда широко раскрылись двери вузов.

Составители экономических программ правительства нередко считались с потребительскими ожиданиями “средних слоев” больше, чем с социальными приоритетами Народного единства и насущными нуждами страны. Например, вместо развития общественного транспорта планировалось вчетверо увеличить производство легковых автомашин, доступных только 5% чилийцев.

Лидеры левых партий были уверены в поддержке или, по крайней мере, благожелательном нейтралитете “средних слоев”: “Будут ли эти широкие силы, которые составляют освободительное движение, группируясь вокруг рабочего класса: крестьяне, служащие, прогрессивные интеллектуалы и специалисты, мелкая буржуазия и важные сектора национальной немонополистической буржуазии сопровождать чилийский рабочий класс только на этапе достижения народного правительства..? Придем ли мы к строительству социализма в Чили с ними или без них..? Нам кажется, что наш ответ должен быть самым ясным: да!”[90] Предполагалось, что и служащие, и собственники, мелкие и средние, даже если проголосуют за оппозицию, не выступят активно против правительства. “Объективно мелкая и средняя буржуазия находятся и должны находиться на нашей стороне”, – говорил Альенде.

Вставал, однако, вопрос: как смогут защитить свои жизненные интересы наемные работники мелких предприятий? “…Средние и мелкие предприниматели боялись участия рабочих в управлении их предприятиями. Даже когда собственность формально не ставилась под угрозу, возможность контроля трудящихся над управлением воспринималась как предварительный шаг к смене собственности”.[91] Добиваясь лояльности средней и мелкой буржуазии, Народное единство не ставило вопроса о рабочем контроле на ее предприятиях. В результате единственным способом легально улучшить положение рабочих оставалась реквизиция. Они ее и добивались, как бы их ни отговаривали.

Многие упрекали Народное единство в забегании вперед, полагая, что надо было дать средней буржуазии гарантии неприкосновенности ее собственности и тем удержать ее от перехода в оппозицию. Но как отнеслись бы к этому ее наемные работники, подвергавшиеся самой жестокой эксплуатации и видевшие воочию, что рядом, на предприятиях общественного сектора, труженикам живется совсем иначе? Перестали бы они бастовать и занимать предприятия, согласившись ждать неизвестно сколько, или пришлось бы усмирять их, как раньше, полицейскими дубинками и пулями? Чем бы тогда народное правительство отличалось от буржуазного? Другого же способа гарантировать права средних и мелких эксплуататоров в условиях пробуждающей массы революции, как правило, нет.

Логика классовой борьбы оказалась сильнее непосредственного экономического интереса. “При анализе Народным единством проблемы средних слоев, особенно средней буржуазии, особое значение придавалось экономическим аспектам… На практике оказалось, что даже когда эти слои получали самые высокие в своей истории прибыли, их позиция в отношении правительства не переставала быть крайне агрессивной. Ощущение угрозы своей собственности явно значило гораздо больше, чем краткосрочный выигрыш”.[92]

Экономическая ситуация, в которой приходилось действовать правительству, также обусловливала подчинение средней и мелкой буржуазии гегемонии крупного капитала. Пытаясь привлечь на свою сторону первую и не имея возможности решительного наступления на второй, правительство не могло ничего противопоставить объективным преимуществам крупного капитала перед мелким. “Политика сдерживания цен, применяемая везде одинаково, обеспечивала капиталистов дешевыми сырьем и энергией, поставляемыми предприятиями госсектора (сталь, нефть, уголь, электроэнергия, текстиль и т.д.). Больше всех выигрывал крупный частный капитал: его предприятия, более производительные благодаря более развитой технологии, требовали относительно больше сырья и энергии, чем рабочей силы; у него, в отличие от мелких и средних капиталистов, издержки производства, а тем самым и прибыли, меньше зависели от пересмотра зарплаты, чем от роста цен на сырье и энергию” [93]. Он же больше всех выигрывал от снижения кредитных ставок, в условиях инфляции означавшего субсидирование частного сектора: капиталист возвращал государству намного меньше, чем получал от него.

Иные причины определяли социально-политическое поведение так называемых “трудящихся за свой счет”[94]. Сюда включали две по существу разные социальные группы: с одной стороны, мелких торговцев, ремесленников, транспортников; с другой – массу трудящихся, не имевших ни средств производства, ни квалификации и занятых в сфере услуг. Обе эти группы, будучи на первый взгляд сходными с классической мелкой буржуазией, подвергались эксплуатации со стороны крупного и среднего капитала. 52,4% их принадлежало к самой бедной половине населения и лишь 17% - к самым богатым 20%. По объективной классовой принадлежности большинство “трудящихся за свой счет” были полупролетариями либо пролетариями, но социальные факторы – индивидуальный по видимости труд и наличие пусть даже “фиктивной” собственности – отделяли их от рабочих. Отсюда – черты сознания, подготовившие неоконсервативную реакцию: упование на рынок в прямом и переносном смысле, наивная мечта выбиться в предприниматели, боязнь зависимости от государства и массовых организаций. Особенно их пугало ухудшение повседневной жизни: инфляция, перебои в снабжении, общая неуверенность в завтрашнем дне. Политика повышения зарплаты влияла на них не прямо, а лишь косвенно, через общее оживление экономики и рост социальных расходов, а от экономических трудностей они страдали первыми. “Индивидуалы” в отличие от рабочих не могли отстаивать свои интересы организованно, и в отсутствие ясной революционной перспективы им оставалось уповать на “сильную руку”. Правая идеология находила тут благодатную почву. Только те из них, кто ютился в бедняцких поселках рядом с рабочими, могли организоваться по месту жительства, что и делали, как правило, под руководством крайне левых. В целом поддерживая Народное единство, они требовали от него решительного наступления, и иного ожидать было нечего: только полная победа революции открыла бы им перспективу достойной человека жизни.

По одну сторону баррикад с капиталистами оказались многие из работавших по найму служащих. Объективно они принадлежали к пролетариату как эксплуатируемые капиталом, но в отличие от рабочих и масс городской и сельской бедноты были допущены буржуазией к дележу пресловутой “природной ренты”. Иначе не объяснить того, что “средние слои” разбухли до трети самодеятельного населения, более чем на 60% оказались заняты в торговле, финансовой сфере и госаппарате, причем больше половины (62,4%) служащих принадлежало к 20% самых богатых и всего 11% - к беднейшей половине[95]. “Это положение делало их гораздо более чувствительными к любому риску потери возможностей социально-экономического продвижения вверх. Перспектива какой-либо “пролетаризации” их страшила”.[96] В глубоком перераспределении дохода они видели угрозу своему привилегированному положению. Вот пример: в 1971 г. частные служащие получали семейное пособие на каждого иждивенца в размере 160 тыс. песо в месяц, государственные служащие и военные – 112 тыс., рабочие и крестьяне – 90 тыс., хотя правительство, стараясь сократить разрыв, уже повысило пособия соответственно на 1/3, 2/3 и вдвое[97]. Вдобавок многие служащие и специалисты привыкли пополнять и без того высокие доходы “теневым” путем. Скажем, обнаружилось немало врачей, за хорошую мзду выдававших прогульщикам липовые справки. Альенде, основатель и бывший глава коллегии медиков, возмущался: “Никогда профессиональное достоинство врача в нашей стране из-за поведения некоторых лиц не падало так низко”[98]. Именно самые высокооплачиваемые из наемных работников реагировали на любое, абсолютное или относительное, снижение привычного уровня потребления забастовками; спеша получить “свое”, они не думали ни о стране, ни о том, что завтра ждет их самих. Боязнь лишиться доли “природной ренты” приводила их в один лагерь со средней и крупной буржуазией.

Таким образом, “средние слои” объективно не составляли единого целого. Средние и мелкие предприниматели, эксплуатирующие наемный труд, входили вместе с крупной буржуазией в класс капиталистов; противоречия внутри него перед лицом основного антагонизма должны были отступить на задний план. Мелкая буржуазия классического типа, сочетающая черты труженика и собственника, но не эксплуататора, для второй половины ХХ века не характерна и в чилийской революции как особая социальная группа не выступила. “Трудящиеся за свой счет” ремесленного производства, сферы услуг, сельского хозяйства были в массе своей полупролетариями, эксплуатируемыми монополиями косвенно, при посредстве не кого иного, как первой группы “средних слоев”. Служащие, специалисты и другие работники наемного труда как таковые принадлежали в классовом отношении к пролетариату, но по социальным характеристикам отличались от рабочих и сближались с мелкими и средними буржуа; в Чили их сближение усиливалось тем, что наемные работники, относимые к “средним слоям”, сочетали черты пролетариев с чертами рантье – получателей доли “природной ренты”.

По всему этому прочного союза организованного пролетариата со “средними слоями” как единым целым не могло быть в принципе. Выдвижение на первый план этой иллюзорной цели маскировало их классовую дифференциацию, тормозило консолидацию пролетариата как класса, облегчало контрреволюции игру на социальной неудовлетворенности части трудящихся.

5. Две оппозиции.

Сложность социальной структуры чилийского пролетариата и полупролетариата была главной объективной причиной как множественности его классовых организаций, так и значительного влияния реформизма и откровенно правой идеологии. К 1972 г. численность КУТ достигла 700 тыс., всех профсоюзов – 1 млн. Однако, они охватывали лишь треть наемных работников; 900 тыс. трудились на мелких предприятиях (менее 25 работников), где создавать профсоюзы по-прежнему не разрешалось. Закон, как и раньше, разделял профсоюзы рабочих и гремиос служащих. Профорганизации, в большинстве маломощные (¾ – не более 100 членов, почти половина – менее 50), пользовались широкой автономией, крупных отраслевых федераций почти не было. На одном предприятии действовали параллельные профсоюзы, руководимые разными партиями и “независимые”. Организационной раздробленности соответствовала незрелость сознания большинства служащих и крестьян, многих рабочих (профсоюзы транспортников и портовиков оставались оплотом правых). На выборах 1970 г. Альенде получил 36,6% голосов и опередил Алессандри всего на 1,3%, потеряв по сравнению с 1964 г. 2%. По данным предвыборных опросов в Большом Сантьяго, Народное единство поддерживали 48,9% рабочих и 24,1% служащих, ХДП – 26,6 и 37,1%, НП – 24,5 и 38,8%.[99] Революции еще предстояло привлечь на свою сторону не менее половины пролетариев и большинство полупролетариев.

У контрреволюции было явное преимущество перед революцией в организованности и монолитности ядра. Буржуазию объединяли пять ассоциаций предпринимателей, объединенных в Конфедерацию производства и торговли. В конце 60-х – начале 70-х гг. к руководству всеми ими пришли технократы североамериканской школы. Чтобы объединить под своим руководством мелких и средних буржуа, служащих, специалистов, расколоть рабочее движение, они сулили трудящимся высокую зарплату, долю в прибылях, акции, участие в управлении; обличали “этатизм”, “тоталитаризм” и… капитализм. Вот типичное рассуждение: “Капитализм как таковой фактически никогда не существовал в Чили… Существовал некий гибрид из этатизма и капитализма, что породило систему, худшую, нежели любая из этих двух… Мы не верим в этатистское развитие Чили, но должны также сказать, что не верим и в капиталистическое развитие… Никакая структура предприятия здесь не сохранится без физического и духовного участия трудящихся, и социальная и политическая эволюция Чили делает уже невозможным это участие в капиталистической структуре… Капиталистическая структура представляет собой препятствие для социальной эволюции…”[100] Можно подумать, что это сказал анархо-синдикалист, а не лидер ведущего объединения крупной буржуазии. В то же время Конфедерация производства и торговли заявила, что с национализацией банков полностью уничтожается всякая свобода, не только экономическая, но и политическая и социальная[101].

Подобная демагогия находила благодатную почву среди мелкой и средней буржуазии, давно озлобленной на госкапитализм, а с началом революции напуганной перспективой социализма. Уже в январе 1971 г. Конфедерация мелких торговцев и предпринимателей, где тон задавали столичные воротилы торговли, объединилась с прежним конкурентом – Центральной торговой палатой в Национальный фронт частного сектора, поставивший целью противодействие национализации и государственному контролю над распределением.

В мае 1971 г. при финансовой помощи Американского института развития свободного профдвижения была сколочена Конфедерация чилийских служащих, параллельная давно существовавшей Национальной ассоциации рабочих и служащих государственного сектора. Еще одной опорой контрреволюции стала Единая конфедерация специалистов Чили, созданная в мае 1971 г. по инициативе ассоциации техников меднорудной промышленности (все выступления против правительства начинались с забастовок техников и специалистов на медных рудниках). Она была тесно связана с профсоюзами США, которыми и финансировалась. Коллегия медиков и 9 из 12 региональных коллегий специалистов возглавлялись правыми лидерами, которые, даже не выражая настроений большинства, были фактически несменяемы из-за антидемократического устройства коллегий.

Огромным влиянием обладала католическая церковь. Народное единство проводило по отношению к ней подчеркнуто корректную линию, предоставляя даже дополнительные льготы (в частности, на духовенство распространили государственную систему социального страхования).

Левые католики из “Молодой церкви” горячо приветствовали победу Народного единства: “Мы будем создавать новое общество, которое должно быть социалистическим, должно преодолеть антагонизм между угнетенными и угнетателями и жить в евангельской любви и братстве”.[102] Двое епископов уже на следующий день после создания народного правительства отправились на Кубу для ознакомления с практикой строительства социализма и в дальнейшем выступали в поддержку революционных преобразований. Большинство иерархов придерживались совсем иных взглядов, но, чтобы не потерять влияния на паству, подчеркивали свой политический нейтралитет, запрещали священникам выступать с политическими заявлениями и даже официально осудили движение “Христиане за социализм” за… клерикализм: церковь должна быть вне политики. Сама же католическая иерархия не очень-то считалась с принципами светского государства, заботясь, чтобы ни одно важное событие не обходилось без ее участия. По случаю вступления Альенде в должность была устроена торжественная служба в присутствии президента, министров, военных, дипломатов; правда, слово “Спаситель” (Salvador) заменили на “Искупитель” (Redentor), чтобы Иисуса Христа не перепутали с президентом-марксистом. На митингах по случаю 1 Мая и национализации меди на трибуне рядом с президентом непременно стоял архиепископ.

Консервативному большинству епископата удалось перехватить инициативу, выдав корпоративные интересы церкви за интересы трудящихся. Блокируя законопроект о разводе, церковь якобы руководствовалась тем, что он интересует лишь “обеспеченные классы”. Отказываясь передать государству контролируемые ею учебные заведения (22% начальных, 42% средних школ и 40% вузов), она обещала открыть их “для всех чилийцев, независимо от их социального и экономического положения”. Демонстративная лояльность правительству, декларируемая забота об интересах трудящихся и активность левых католиков,  эксплуатируемая иерархией, принесли плоды: удалось преодолеть имидж “церкви богатых”. Число принявших сан священника, до 1970 г. постоянно сокращавшееся, к 1972 г. удвоилось.

Убедившись в прочности своего влияния, церковь заговорила о том, что не грех “отказаться от уже принятых решений” и пойти “более гуманным, справедливым и демократическим путем, чем социализм чисто марксистского направления”.[103] Следуя традиции посредничества между правительством и оппозицией, она стремилась ограничить деятельность Народного единства реформистскими рамками, навязать ему соглашение с буржуазными партиями на их условиях. Связующим звеном между церковью, оппозиционными партиями (особенно ХДП), армией и медиа-трестом Эдвардса служила закулисная структура “Опус деи” – клерикальной организации, близкой к франкистскому режиму Мадрида.

Политическое ядро контрреволюции составляли правые партии – НП и отколовшаяся от РП в 1969 г. Радикально-демократическая (РДП). Их политика определялась крупным капиталом, массовую же базу составляли круги средней и мелкой буржуазии (в основном сферы услуг и торговли, а также деревни), не связанные с госсектором и враждебные ему, часть студенчества и лиц свободных профессий, а также сельской и городской бедноты, разочарованной реформами ХДП (на выборах 1970 г. во всех аграрных провинциях и в половине аграрно-индустриальных победил кандидат правых). [104]

Ударными отрядами контрреволюции выступали полулегальные организации фашистского типа. Крупнейшей была “Патриа и либертад”. “Нельзя оставлять неизменной нынешнюю структуру государства, – говорилось в программном документе ПЛ, – потому что она прямо или косвенно благоприятствует борьбе классов, которую международный марксизм считает движущей силой. Национализм – это единство, и его можно достичь благодаря интегрированному государству, которое создает условия для великого национального воссоединения”.[105] В дальнейшем НП обзавелась собственными штурмовыми отрядами – “Командо “Роландо Матус””. Боевиков вербовали среди деклассированных элементов, готовили из студентов и даже школьников, сбитых с толку националистической демагогией.

С первых дней 1971 г. НП и РДП совместно с “Эль Меркурио” повели кампанию за создание “гражданского фронта” против марксистского правительства, прежде всего в Конгрессе. Но слишком велика была популярность мер правительства, особенно национализации меди, и условия для наступления контрреволюции еще не сложились. Ее лидеры решили сначала подорвать, прежде всего экономическим саботажем и пропагандистской войной, социальную базу Народного единства и расширить собственную, а потом уже захватить власть.

Центральная роль в новой стратегии контрреволюции отводилась ХДП. За ней шло около четверти организованных рабочих, более трети крестьян, государственных и частных служащих, около половины студенчества. Руководили ею круги крупной и средней промышленной буржуазии, связанные с госсектором и госаппаратом. Однако, в период революционного подъема 1970 г. они были оттеснены на задний план центристскими и левыми лидерами, представлявшими “новые средние слои”. ХДП отказалась войти в “гражданский фронт”, выступила за диалог и даже блок с правительством Народного единства. Была принята программная декларация, объявившая целью революционную смену капитализма социализмом. Председатель ХДП Р. Фуэнтеальба заявлял: “…В партии нет места тому, кто не является реально убежденным в революционном характере христианской демократии. Если кто-то отказывается или пытается отказаться от своей миссии борьбы против капиталистического порядка и от замены его новым, коммунитарно-социалистическим, как говорит декларация, ему нечего делать в нашем сообществе”.[106] В антикапиталистической риторике ХДП была изрядная доля консервативного клерикализма и полуфашистского корпоративизма.

Правые лидеры во главе с Э. Фреем умели манипулировать настроениями своей массовой базы и сохранять влияние на нее. Вовлечение в профсоюзы служащих и отсталых слоев рабочих создавало для этого благоприятную почву. “ХДП поняла, что с Народным единством легче всего конкурировать, требуя повышения зарплаты в большем размере, чем планировало правительство”.[107] Депутаты от ХДП организовывали захват бездомными квартир и земельных участков, а правые СМИ винили в этом правительство. ХДП требовала оставить за государством природные ресурсы, инфраструктуру и тяжелую промышленность, а все остальные предприятия передать в собственность и управление их работникам, преобразовать даже банки в кооперативы служащих; “предприятия трудящихся” должны были свободно конкурировать на рынке. Таким образом, “коммунитарный социализм” имел ярко выраженные черты анархо-синдикалистской утопии, на словах противостоящей капитализму, на деле – “государственному социализму”.

В первом послании Конгрессу президент подчеркнул: “Создавать “предприятия трудящихся”, действующие в условиях свободного рынка, значило бы превращать людей наемного труда в мнимых капиталистов и упорствовать в использовании средств, которые оказались исторически несостоятельными. Ведущая роль сектора общественной собственности предполагает сосредоточение в его руках и использование им прибыли, получаемой от входящих в него предприятий. Вот почему необходимо гарантировать включение в сектор общественной собственности финансовой системы и значительной части сферы распределения”.[108] Вопрос стоял принципиально: станут ли рабочие и служащие, подобно членам асентамьенто, коллективными капиталистами или будут работать по плану, отражающему общие интересы народа?

Руководители Народного единства полагали, что социально-экономические преобразования позволят отвоевать у ХДП массовую базу. Надеясь выиграть время, они сначала отвергли соглашение с ней. Через несколько месяцев, обнадеженные видимым полевением ХДП, президент и компартия выступили за договоренность с нею вплоть до совместного формирования правительства, чтобы таким образом получить абсолютное большинство в Конгрессе и изолировать крайне правых. На деле вышло иначе. Фрей вообще отверг диалог, пригрозив выходом из партии, и отправился за поддержкой в Европу. Центристские лидеры ХДП, не порывая с ним, переговоры начали, но потребовали от правительства гарантий неприкосновенности собственности мелких и средних фабрикантов и аграриев. Президент и КПЧ готовы были пойти на это, но большинство партий Народного единства отвергли условия ХДП, опасаясь ограничения общественного сектора, организации и активности трудящихся. Среди самых непримиримых были левые христиане, знавшие ХДП изнутри. Один из них, Л. Майра, видел слабость Народного единства не в сектантстве по отношению к ХДП в целом, а в том, что оно не смогло “разработать и применить стратегию, базирующуюся на классовых интересах широких народных слоев, голосовавших за христианскую демократию, чтобы привлечь их к поддержке своих планов, а вместо этого запуталось в спорах и в отдельных случаях в поисках соглашений с высшим руководством Христианско-демократической партии, где не могла возобладать никакая другая позиция, кроме враждебной любому шагу вперед, могущему привести к социализму”.[109]

При таких условиях соглашение Народного единства с ХДП было объективно невозможно. Ведь ценой его было бы торможение революционных преобразований в тот момент, когда разбуженные массы пришли в движение и начали добиваться новой жизни собственными усилиями. Это оттолкнуло бы от Народного единства сельскую и городскую бедноту, уже и так недовольную умеренностью его политики, и неизбежно привело бы его к расколу и утрате власти. Переговоры лишь помогли правым лидерам ХДП вернуть руководящие позиции и изолировать левых христиан, а в правящих партиях усилили оппортунистические иллюзии.

Во время одной из поездок президент при виде традиционного угощения пошутил: “У нас будет революция с вином и пирожками”. Это не было случайной обмолвкой. На митинге 1 мая 1971 г. он говорил: “…Впервые в истории народ, наш народ, сознательно искал такой путь революции, за который пришлось бы заплатить наименьшую социальную цену… Этот путь предусматривает уважение ко всем идеям, ничем не ограниченное уважение всех верований”[110]. “Чилийский путь к социализму” стал представляться альтернативой не только вооруженному, но вообще всему предшествующему опыту пролетарских революций. В первом послании президента Конгрессу от 21 мая 1971 г. утверждалось: “В России приняли вызов и установили одну из форм построения социалистического общества – диктатуру пролетариата. Чили сегодня – первая страна на земле, призванная претворить в жизнь вторую модель перехода к социалистическому обществу... ”.[111].

Подобные настроения давали себя знать и в КПЧ. Л. Корвалан в интервью журналу Итальянской компартии “Ринашита” (30.04.1971) сказал: “…Среда политического и социального плюрализма, обозначающая сегодня наш путь, завтра будет характеризовать социализм в Чили”.[112] Подчеркивая, что “осуществление плюрализма и признание законных прав оппозиции не исключают, а предполагают и требуют ведения упорной классовой борьбы, борьбы без передышки с врагами революции”, лидер КПЧ видел заслугу своей партии в том, что она внесла в разработку идеи плюрализма, “пожалуй, больший вклад, чем какая-либо другая партия”[113]. В “плюрализме” начинали усматривать не вынужденное явление, а стратегическое преимущество: “…В культурном и идеологическом плане само существование многопартийности гарантирует от возникновения новых форм отчуждения… Наш опыт показывает, что в рамках правового государства, при полном уважении индивидуальных гарантий, можно прийти к построению социализма в Чили при строе политического, экономического и идеологического плюрализма”.[114] Опыт, на основании которого делались столь решительные выводы, не насчитывал и года…

Правый уклон в идеологии и политике Народного единства порождал, как всегда бывало в истории, крайне левую оппозицию. Правительство дало крайне левым возможность легальной деятельности. Самой крупной их организацией было Левое революционное движение (МИР). Его численность не превышала нескольких тысяч, но влияние было немалым.

МИР активно поддержало меры правительства по национализации минеральных богатств, установлению государственного контроля над крупными предприятиями. Но аграрную реформу оно критиковало как буржуазно-ограниченную, требуя снижения “потолка” по крайней мере до 40 га. Миристы приняли самое активное участие в событиях “жаркого лета” 1970-71 гг., возглавляя занимавших имения крестьян и батраков. На занятых мапуче землях они пытались организовать кооперативы социалистического типа.

За миристами шла часть рабочих, особенно мелких и средних предприятий. В октябре 1971 г. под руководством МИР был создан Фронт революционных трудящихся, вступивший в КУТ. Он выдвинул требования индексации зарплаты каждые полгода в соответствии с программой Народного единства, отказа от выплаты внешнего долга и компенсации за национализируемые предприятия. Фронт предлагал создать на местах революционные советы с представительством профсоюзов, комитетов матерей, культурных центров и военнослужащих; их делегаты вошли бы в состав Ассамблеи народа, которая сменила бы старый парламент. МИР добивалось национализации СМИ и отмены частной рекламы в них.

Очень активно миристы работали в движении бездомных. Примером может служить возникший в 1970 г. на занятой бездомными земле латифундии поселок “Ленин”. Им управлял комитет, куда входили представители 17 рабочих профсоюзов г. Консепсьон, а также студенческих организаций. Студенты-миристы помогали недавним бездомным найти работу, открыли библиотеку, медпункт и школу, издавали поселковую газету. За порядком следила милиция, защищавшая жителей от попыток выселения полицией и от правых боевиков. Здесь в отличие от соседних трущоб не разгуляться было ни преступности, ни наркомании, ни пьянству, ни детской смертности. На окраинах Сантьяго было создано 32 подобных комитета. В октябре 1970 г. они объединились в Движение революционных жителей поселков. Правительство объявило обширный план строительства жилья, но жители окраин не думали успокаиваться, а торопили чиновников новыми захватами земель. Организованные МИР бригады ночью привозили на грузовиках сборные конструкции, и наутро на бывшем пустыре, под флагами и яркими транспарантами, стоял очередной поселок: “Новая Гавана” или “Фидель”, “Эрнесто Че Гевара” или “Пабло Неруда”. Правая печать исходила злобой: посягательство на частную собственность, незаконные вооруженные формирования, коммунистическая угроза! Миристы же рассматривали эти окружившие столицу поселки как первые ячейки социалистического общества.

Миристы, единственные из левых серьезно занимавшиеся военной подготовкой, составили костяк охраны Альенде – “группы личных друзей”. МИР располагало и разведкой – Национальной информационной комиссией, имевшей своих людей и в вооруженных силах, и в правых партиях. Она своевременно сообщила о нескольких попытках правого переворота. У МИР были широкие связи в СПЧ и других партиях Народного единства (существовала даже практика двойного членства). Отношения МИР с КПЧ складывались непросто: десятилетия борьбы коммунистического движения, в том числе чилийского, с анархистами, троцкистами и всякого рода сектантами приучили коммунистов к тому, что слева от них в лучшем случае заблуждающиеся, в худшем – враги.

В декабре 1970 г. в Консепсьоне, где выбирали председателя федерации студентов местного университета, между расклеивавшими плакаты комсомольцами и миристами произошло столкновение; в нем был убит студент-мирист. Урегулированием конфликта занялся лично президент. После переговоров Корвалан сказал: “…Дело идет к соглашению между МИР и Народным единством, включая, конечно, коммунистическую партию, с тем, чтобы МИР поддержало правительство товарища Сальвадора Альенде. Естественно, мы считаем, что между коммунистами и миристами остаются расхождения по многим вопросам и идеологическая борьба остается в порядке дня, хотя и в другом, братском, плане”.[115] Лидер МИР М. Энрикес также высказался за объединение левых сил против главного врага.

Но единство действий оказалось недолгим. Уже в мае 1971 г. губернатор Сантьяго – социалист – направил полицию против крестьян, занявших земельный участок, и, поскольку у них было найдено оружие, применил закон о внутренней безопасности, предусматривавший суровое наказание и за “политическую агитацию”. Между МИР и правительством разгорелась публичная полемика. Когда президент посетил университет Консепсьона, председатель федерации студентов мирист Н. Гутьеррес, избранный при поддержке Народного единства, выступил с публичной критикой правящего блока, не использующего, по его мнению, своих возможностей. Он изложил президенту линию МИР на активное включение в борьбу бездомных и безработных, ускорение экспроприации земель и наступления на сельскую буржуазию, поддержку занимавших предприятия рабочих, не останавливаясь перед нарушением буржуазной легальности, призвал “упразднить частное образование, ввести централизованную государственную систему образования, руководимую преподавателями, студентами и трудящимися, открыть университет для детей народа”.[116] Президент, ссылаясь на ленинскую критику левого уклона, призвал придерживаться Основной программы. Другой лидер МИР, Лусиано Крус, сравнил правительство с “собакой на сене”: само не мобилизует массы и другим не дает.

Но попытки оспаривать у правящего блока руководящую роль в профсоюзах, студенческих и других организациях не имели под собой почвы. Народное единство при всех его минусах было основным каналом действительно массового движения трудящихся и основным рычагом революционных преобразований. Крайне левые организации не могли его заменить, а могли, самое большее, воздействовать на его развитие. Фактически так и происходило, но реальное положение дел не было адекватно осознано ни той, ни другой стороной, что мешало разрешить объективные противоречия между ними.

 Нельзя согласиться с теми, кто считал всех крайне левых лишь авантюристами и провокаторами, в лучшем случае – носителями “детской болезни левизны”. Действительно, существовали микроскопические, но крикливые группки вроде ВОП – “Организованного авангарда народа”, объявившего своей целью установление в Чили фашистского режима, чтобы трудящимся волей-неволей пришлось подняться на вооруженную борьбу за революцию. Но сведение проблемы к действиям авантюристов и провокаторов не отвечает методологии исторического материализма, требующей раскрывать объективные причины любого сколько-нибудь массового движения, ту социальную реальность, которую оно, пусть неадекватно, выражает.

Крайне левые, нравилось это кому-либо или нет, представляли немалую часть трудящихся и эксплуатируемых масс, не удовлетворенную Основной программой и ее выполнением. “Поднимая знамя огосударствления монополистических предприятий, программа Народного единства обращалась лишь немногим более чем к 10% рабочего класса; дело было бы не так плохо, если бы программа отражала интересы и динамику рабочего движения в целом, но этого-то и не было, поскольку остальным 90% не предлагалось ничего, кроме повышения зарплаты и социальных льгот… Большая часть сельского пролетариата и полупролетарских масс не получила бы иных преимуществ, кроме возможности объединения в профсоюзы, повышения зарплаты и социального обеспечения. На стадии радикализации классовой борьбы, которую переживала Чили, было неудивительно, что народные массы “выходили за рамки”, но приписывать это МИР – глупость”.[117]

 Различия в социальной базе и в понимании характера революции порождали разногласия по вопросу о классовых союзах. КПЧ, опираясь на организованное ядро городского и сельского пролетариата, считала необходимым союз со всей массой “средних слоев”. По мнению же МИР, “революционный блок, имея, конечно, своей осью организованный пролетариат, должен включать широкие пролетарские и полупролетарские массы города и деревни, а также обедневшие слои мелкой буржуазии”. Соглашаясь на данном этапе с сохранением частного сектора в экономике, миристы требовали рабочего контроля как над производством, так и над распределением. Если их оппоненты, опасавшиеся поставить народное правительство под удар, настороженно относились к любым действиям трудящихся, не соответствующим букве закона, то “МИР, наоборот, утверждало, что сила правительства берет начало не в нем самом, не в том, что оно является органом госаппарата, а в поддержке, которую может ему оказать движение масс; следовательно, именно на силу движения масс правительство должно опираться, и развитие народных организаций в принципе не может угрожать стабильности правительства, а скорее должно укреплять его”. Исходя из постановки IV конгрессом Коминтерна вопроса о “рабочем правительстве” как переходном к диктатуре пролетариата этапе, миристы хотели побудить Народное единство “изменить позицию с тем, чтобы, опираясь на движение масс и на сплочение вокруг него части вооруженных сил, утвердиться как “правительство трудящихся”, которое ускорило бы распад системы буржуазного господства и ее кризис”.[118] МИР и его единомышленники внутри Народного единства выступали категорически против диалога и компромиссов с ХДП, видя в ней главного проводника буржуазного влияния в рабочем и крестьянском движении.

Конфликты в левом лагере всячески стремился разжигать и использовать классовый противник. Лидеры ХДП,  соглашаясь на диалог с Народным единством и правительством, ставили условием полный разрыв с “левыми экстремистами” и их подавление силой государственной власти. В то же время “Эль Меркурио” регулярно печатала интервью с лидерами МИР. Примкнувшему к МИР провокатору Ромо (при хунте он будет лично пытать бывших товарищей) удалось подбить жителей одной из окраин Сантьяго на столкновения с полицией; в результате назначенные по инициативе КПЧ руководители следственной службы были вынуждены подать в отставку. У революции подбито крыло, и она вступает в чрезвычайно опасный период, сказал тогда Корвалан.

Еще более тяжелые последствия имело совершенное ВОП в июне 1971 г. убийство одного из лидеров правого крыла ХДП Э. Переса Суховича, вступившего в диалог с Народным единством. После теракта правительство ввело в столице чрезвычайное положение, передав всю полноту власти армии. Хотя лидеры ВОП братья Ривера были давно и хорошо известны полиции, их не задержали, а убили в перестрелке; концы были надежно спрятаны в воду. Далекая от левых симпатий “Монд” задавалась вопросом: “Было ли убийство совершено левыми экстремистами, чтобы сжечь мосты между правительством Народного единства и христианской демократией… и таким образом вынудить последнего ускорить осуществление своей программы социализации? Или – что представляется более правдоподобным – мы имеем дело с заговором крайне правых сил..?”[119] Заголовки правой прессы накануне и в день теракта говорили за себя: “Правительство вне рамок закона”, “Демократия избрала Франкенштейна”, “Президент и почти все его министры могут быть подвергнуты конституционному обвинению”, “Смещение президента”[120].

По всей стране прошли демонстрации и митинги, осуждавшие террор и выражавшие поддержку правительству. Альенде предупредил о реальной угрозе фашизма: “…Успех нашего правительства является единственной гарантией против хаоса, который хотят навязать, чтобы затем установить фашистскую диктатуру”[121]. КПЧ назвала теракт “частью широкого плана реакции, направленного на то, чтобы остановить революционный процесс”. МИР также осудило теракт, назвав истинными виновниками “тех, кто обогащался за счет труда других и десятилетиями эксплуатировал, убивал и держал в нищете народ. Тем самым они породили тех… кто, движимые инстинктивной классовой ненавистью, доходят до акций политически нерациональных и, к сожалению, наносят вред делу народа”[122]. В первых числах июля миристы выступили с заявлением: “…Что в действительности угрожает стабильности правительства, так это мятежная деятельность буржуазии и империализма..: саботаж производства, организация вооруженных групп, слепая обструкция в парламенте, открыто мятежные призывы к вооруженным силам”. Они заявили, что будут продолжать “мобилизацию рабочих и крестьян, жителей поселков и студентов в форме занятия имений, пустующих земель и фабрик, способствуя тем самым не только стабильности правительства, но, самое главное, дальнейшему продвижению процесса. Те же трудящиеся на фабриках и в имениях защитят правительство, когда мятежные группы попытаются его свергнуть”.[123]

Экс-министр-капиталист Перес Сухович, олицетворявший полицейское насилие над народом, мертвый оказался гораздо полезнее своему классу, чем живой: вся пропагандистская машина буржуазии принялась внушать обывателю, что над страной нависла угроза левого террора, правительство ему попустительствует и спасти может только “твердая рука”. Во время обсуждения политических последствий теракта палата депутатов выразила недоверие председателю-радикалу и избрала вместо него христианского демократа. Президент внес в Конгресс законопроект о борьбе с терроризмом, но инициативу и тут захватил противник: сенатор от ХДП Кармона предложил дополнение, запрещавшее создание “незаконных вооруженных формирований”, в том числе народной милиции, и передававшее контроль над исполнением этого закона армии.

Фрей, прервав поездку по Европе, вернулся в Чили, где публично обвинил в случившемся Народное единство и выставил ультиматум: распустить “незаконные вооруженные группы”, прекратить “кампании ненависти”, а также попытки расколоть ХДП и подорвать репутацию ее лидеров. Это был беспроигрышный ход: отныне всякий, кто критиковал Фрея и его окружение, клеймился как пособник террористов. Центристское большинство пошло на поводу у Фрея, согласившись на союз с ультраправой НП. Тем, кто был против, не осталось иного выхода, как порвать с партией. Они образовали движение “Левые христиане” и вскоре присоединились к Народному единству. Однако, это движение, как раньше МАПУ, осталось малочисленным. Как случалось не раз и до чилийской революции, и после нее, реформистский аппарат сумел обратить раскол партии на пользу себе, изолировать левых интеллигентов и удержать под контролем “свои” массы, используя преимущества крупной партии, налаженные связи, силу традиции и просто привычку.

СПЧ видела в расколе ХДП признак упрочения позиций правительства; КПЧ, напротив, предупреждала, что “начинается или готов начаться процесс ослабления позиций правительства, уменьшения поддержки правительства в массах”[124]. Обе партии считали неотложным овладение политической инициативой, активизацию борьбы с контрреволюцией.

Всего через неделю после ХДП раскололась другая влиятельная в “средних слоях” партия, участник Народного единства – РП. На ее съезде верх взяли левые, принявшие декларацию: “Мы – социалисты, ибо при интерпретации существующей реальности мы исходим из исторического материализма и классовой борьбы… Мы являемся политической партией, служащей интересам рабочего класса”.[125] Это заявление, сделанное вопреки мнению Политкомитета Народного единства, КПЧ расценила как “непростительную ошибку”, отрыв от масс “средних слоев”. Сторонники прежнего курса обвинили большинство партии в пренебрежении интересами “среднего класса” и вышли из нее, составив “Левую радикальную партию”; вопреки названию она стала быстро дрейфовать вправо. Сама же РП подобно левым христианам утратила массовую базу, став объединением политических кадров и части интеллигенции.

Из-за внутренних разногласий Народное единство долго не могло внести проект конституционной реформы, предусматривавший разграничение трех секторов экономики: общественного, смешанного и частного. Противники этого шага опасались дать оппозиции возможность жестко ограничить масштабы госсектора, организации и активности трудящихся. Но все зависело от того, кто возьмет в свои руки инициативу, и у левых было крупное преимущество: “Одновременное внесение проектов по национализации меди и по созданию общественной сферы могло бы дать преимущество. В первые месяцы правительство было сильнее и имело более прочные позиции на переговорах”[126]. Главное, что надо было выиграть, – время. “Если бы число предприятий, подлежащих огосударствлению, было ограниченным и их список был предан гласности, было бы уместнее действовать очень быстро… С политической точки зрения, речь шла о секторе, где была сосредоточена основа экономической мощи господствующих кругов; постепенность позволяла им реорганизоваться, наладить сопротивление и блокировать процесс”. [127]

Перехватив у правительства инициативу, ХДП внесла свой проект разграничения секторов экономики. В нем отвергался государственный контроль над банками, отменялись все юридические акты, допускавшие реквизицию предприятий; даже покупка акций государством ограничивалась, а все такого рода сделки аннулировались; переход частных предприятий в общественный или смешанный сектор допускался только по закону, принятому Конгрессом в каждом отдельном случае. Большинство общественных предприятий передавались под управление их трудящихся. Правительство, поставившее целью коренные преобразования, лишалось даже тех экономических полномочий, какие имело любое буржуазное.

Только в октябре 1971 г., оказавшись в положении обороняющегося, правительство внесло наконец свой проект разграничения трех секторов. Передаче в общественный или смешанный сектор подлежали 254 предприятия с капиталом, превышавшим 14 млн. эскудо (около 1,5 млн. долл.) каждое. Позже правительство согласилось ограничиться 91, как правило, монополистами в своих отраслях. Их национализация означала бы подрыв экономической базы правых сил. “Речь шла о революционном преобразовании, поскольку оно изменило бы структуры власти и открыло бы путь к контролю государства и трудящихся над решающим сектором экономики”.[128]

В то же время, пытаясь успокоить “средние слои”, правительство продолжало поиски компромисса с ХДП. Полемика между Народным единством и МИР усиливалась. Миристы все жестче критиковали правительство за “реформизм”, хотя и подчеркивали, что не занимают по отношению к нему враждебной позиции (показателен их лозунг: “Альенде, пойми: МИР тебя защищает!”). Компартия в свою очередь все резче критиковала идеологию и действия крайне левых.

В августе 1971 г. при подозрительных обстоятельствах погиб Л. Крус, отвечавший за работу МИР в армии (именно он еще в 1969 г. разоблачил авантюристические планы Вио). Проститься с ним в помещении КУТ руководство профцентра не разрешило. Похороны вылились в 30-тысячную демонстрацию, преимущественно рабочих, наглядно опровергавшую тех, кто третировал МИР как оторванную от масс мелкобуржуазную группировку. 22 октября при попытке занятия крестьянами латифундии был убит наемниками хозяев лидер руководимого МИР Революционного крестьянского движения, мапуче М. Уэнтелаф. Лишь после этого полиция вмешалась, чтобы… арестовать всех участвовавших в акции крестьян, даже раненых. Местный комитет Народного единства возложил всю вину на МИР. В конце 1971 г. М. Энрикес оценивал ситуацию так: “Хотя правительство и наступает на интересы господствующего класса… но, не включив в процесс массы и не наступая на аппарат государства и на его институты, не смогло обрести новых сил и демонстрирует, наоборот, все большую слабость. Именно эти две меры – включение в процесс масс и удары, нанесенные по аппарату государства – определяют процесс как революционный и делают его необратимым”.[129]

6. Двоевластие.

Действительно, первостепенная важность социально-экономических преобразований не отменяла общей закономерности революционных эпох: “Вопрос стоит (и, по-марксистски,  может стоять) лишь так: без правильного политического подхода к делу данный класс не удержит своего господства, а следовательно, не сможет решить и своей производственной задачи”[130]. Правильность же подхода определяется прежде всего верным пониманием характера революции, ее основных этапов, путей решения основного вопроса всякой революции – вопроса о власти. По этим важнейшим вопросам левые партии Чили не занимали единой позиции.

КПЧ считала текущий этап революции антиолигархическим и антиимпериалистическим; его основным содержанием должно было стать обобществление природных ресурсов, латифундий, банков, промышленных и торговых монополий, а политическим итогом – “передовая демократия”. Переход к социалистическому этапу мыслился в перспективе, по мере достижения более полного контроля над государством, более высокого уровня организации и сознания народных масс. До тех пор коммунисты считали необходимым строго следовать Основной программе: “В эти дни нет ничего более важного, нет ничего более революционного, чем действовать во имя успеха народного правительства, возглавляемого товарищем Сальвадором Альенде, во имя выполнения его программы”.[131]

В СПЧ также были сторонники подобного курса. Но на съезде в начале 1971 г. они остались в меньшинстве. Новые лидеры во главе с Карлосом Альтамирано считали революцию социалистической с самого начала. На пленуме ЦК в марте 1971 г. К. Альтамирано говорил: “Это – революционный процесс, ведущий к взятию власти и открывающий путь к социализму… пройденный путь позволяет нам консолидировать его, не сдерживая его ход, но только углубляя его. С политической точки зрения это углубление ведет нас ко все более жестким столкновениям с буржуазией и империализмом”. Он предупреждал: “Вооруженная агрессия империализма и буржуазии неизбежно произойдет в крупном масштабе, с использованием всей их военной, социальной, экономической, политической и идеологической мощи…”[132] Исходя из этого, СПЧ ставила главной целью скорейшее овладение всей полнотой власти и изменение характера государства. К социальной базе правительства, в соответствии с Основной программой, она относила “прогрессивные круги средних слоев города и деревни”, но не “средние слои” в целом[133].

Третью позицию занимали президент Альенде и его ближайшие сторонники, составлявшие в СПЧ меньшинство. Они также считали начатые преобразования социалистическими, но ориентировались на коренное изменение характера государства без нарушения его конституции: “Принцип законности и система государственно-политических институтов сохранятся при социалистическом строе, несмотря на трудности, которые они вызовут в переходный период. Сохранить их в течение этого трудного периода, изменяя классовое содержание, –  вот задача, которая имеет решающее значение для нового общественного строя”[134]. В дальнейшем предполагалось, получив большинство на выборах, преобразовать политический строй мирным путем. Это был по существу проект эволюционной замены одного классового типа государства другим. Гарантиями “чилийского пути к социализму” Альенде представлялись “решительность правительства, революционная энергия народа, верность вооруженных сил и карабинеров принципам демократии”, а также “единство народных сил и здравый смысл средних слоев… Если против народа не будет применено насилие, мы сможем преобразовать структурные основы, на которых базируется капиталистическая система, в условиях демократии, плюрализма и свободы, без физического принуждения, без нарушения правопорядка, без дезорганизации производства…”[135] Правда, делалась оговорка: “Если насилие, внешнее или внутреннее, в любой форме – физической, экономической, социальной или политической – начнет угрожать нашему нормальному развитию и завоеваниям трудящихся, тогда возникнет самая серьезная опасность для конституционного режима…”[136]

Четвертая позиция была представлена МИР. Эта организация считала, что вопрос о социализме не может ставиться, пока вопрос о власти не решен в пользу трудящихся, и в то же время критиковала “жесткую концепцию поэтапной революции”.[137] Миристы полагали, что страна находится еще на этапе складывания революционной ситуации, которая, в свою очередь, может разрешиться либо революцией, либо контрреволюцией. Условие первой они видели в возникновении и развитии народной власти, альтернативной буржуазному государству, по типу двоевластия в России 1917 г. Поддерживая прогрессивные меры правительства, миристы считали его частью буржуазного государства, а тех, кто с этим не соглашался, в частности КПЧ, – реформистами. Они полагали: “Продвижение вперед зависит от разрушения капиталистического государства и от действительного участия масс в этом процессе… Все это неизбежно предполагает вооруженное противостояние между господствующим классом и трудящимися”.[138] В соответствии с этой линией они стремились организовать массовое движение, проникнутое революционным сознанием, и готовить трудящихся к решающему столкновению.

Была ли какая-либо из этих позиций вполне и единственно правильной?

Миристы были правы в четкой постановке вопроса о власти как основного, в ясном понимании альтернативы революции и контрреволюции. Но, считая революционную ситуацию делом будущего, они не замечали, что в реальности она уже сложилась, более того, начался революционный процесс, хотя в иных формах, чем они ожидали. Главным рычагом преобразований выступила завоеванная трудовым народом исполнительная власть. Поэтому ее сущность была не реформистской, а революционной. В этом правы были коммунисты: “Правительство, которое возглавляет товарищ Сальвадор Альенде, прежде всего является завоеванием рабочего класса. Его социальный состав и его программа открывают реальную возможность идти к социализму, который положит конец эксплуатации человека человеком”.[139] Однако, в вопросе об этапах революции практика подтвердила позицию руководства СПЧ: социалистическая направленность четко обозначилась не после выполнения Основной программы, а с самого начала. Об этом свидетельствовали и содержание социально-экономических преобразований в решающей сфере – крупном производстве, и классовый характер проводившей их исполнительной власти, постоянно опиравшейся на организованный пролетариат. Еще до вступления Альенде на пост президента КУТ и другие организации представили проекты первоочередных мер. Президент говорил: “Профсоюзы являются одной из основных опор правительства… они не находятся под его господством, а сознательно участвуют в его деятельности, поддерживают и помогают в этой деятельности и критикуют ее”.[140]

Вводился новый стиль управления – вместе с массами и с их согласия. Двери министерств и ведомств впервые открылись для представителей трудящихся. Участие трудящихся в управлении как через левые партии, так и через общественные организации не только обеспечивало учет их требований и интересов, но и служило противовесом бюрократизму. Конгрессу было предложено ограничить размеры окладов и завышенных пенсий высших чиновников. Стремясь утвердить в госаппарате новые принципы, КПЧ установила для работавших там коммунистов партмаксимум, как для депутатов: часть излишка вносили в партийную кассу, часть передавали КУТ или оставляли налоговому управлению, часть перечисляли в фонд детских садов. Коммунисты призвали союзников последовать ее примеру, и СПЧ приняла положительное решение.

Государство переставало быть машиной подавления трудящихся. В первые же дни министр внутренних дел Х. Тоа объявил о роспуске Подвижной группы карабинеров, подавлявшей рабочие, крестьянские и студенческие выступления. Правительство амнистировало политзаключенных и потребовало от полиции действовать при социальных конфликтах методами убеждения.

Некоторым лидерам казалось, что “государство в собственном смысле” как обособленная от народа машина управления уже исчезает. Сразу после вступления в должность, выступая перед огромным митингом на Национальном стадионе, Альенде говорил: “Я знаю, что слово “государство” внушает определенное опасение… Не бойтесь слова “государство”, потому что государство, народное правительство – это вы, мы все. Вместе мы должны совершенствовать это государство, чтобы сделать его действенным, современным, революционным”.[141] В январе 1971 года была проведена “народная дискуссия” с участием членов правительства, левых партий и массовых организаций. Президент выделил тогда “два аспекта массового участия организованных трудящихся в экономической и политической жизни страны: контроль над центрами производства, что означает участие в решении экономических проблем, и контроль над центрами политической власти, что означает подлинное участие в решении политических проблем. Мы считаем, что только так мы сможем перейти от формальной демократии к конкретной демократии, на основе участия большинства в деятельности правительства и других органов различного уровня, участия, которое обеспечивает осуществление этим большинством правительственной власти”.[142]

Но представление о непосредственном единстве государства и народа, преждевременное даже при социализме, было совсем неуместно при сохранении основных институтов буржуазной государственности. Противоречия между этими институтами и трудовым народом, овладевшим исполнительной властью, не исчезли. Выступая на пленуме ЦК КПЧ в ноябре 1970 г., Л. Корвалан подчеркивал: “Левые партии сформировали правительство, т.е. завоевали ту часть механизма политической власти, которой принадлежит основная роль в управлении государством. Однако олигархия по-прежнему занимает прочные позиции в законодательных и судебных органах”. [143]

Один из деятелей КПЧ не без оснований писал: “Конституционный характер нового правительства с первого же дня был его сильной стороной и в то же время его ахиллесовой пятой”.[144] С одной стороны, левым удалось обратить буржуазную конституцию против самой буржуазии. Попытка насильственного свержения правительства становилась в глазах большинства чилийцев, в том числе военных, мятежом против законной власти. Но, с другой стороны, конституция, предназначенная для охраны капиталистического строя, связывала классово противоположное ей правительство тем сильнее, чем дальше продвигался революционный процесс. Противоречие еще обострялось, а его разрешение затруднялось особенностями политической системы.

Конституцией не были четко разграничены полномочия исполнительной власти и Конгресса. Президент назначал министров и губернаторов, отвечавших только перед ним, но Конгресс мог вынести любому из них “конституционное обвинение” и обязать президента сместить его (нарушены ли конституция и закон, решали почему-то не юристы, а депутаты). Президент лишь в 1969 г. получил право единожды распустить Конгресс, и то только при условии проведения референдума; Конгресс же мог отправить президента и правительство в отставку путем “конституционного обвинения”, причем в конституции не было оговорено, выносится ли оно квалифицированным или простым большинством. Такая же юридическая неопределенность существовала по поводу преодоления Конгрессом президентского вето и внесения поправок в конституцию, хотя на практике это делалось двумя третями голосов. Сенаторы избирались на восемь лет, и обновить состав верхней палаты за шесть лет президентского мандата было невозможно, поэтому простое большинство в парламенте почти всегда принадлежало оппозиции. Оно не позволяло контролировать действия исполнительной власти, но давало законную возможность саботажа и мятежа, которую буржуазия не раз использовала против неугодных ей и ее империалистическим партнерам президентов.

То же можно сказать о судебной власти. Чудовищное нагромождение законов и подзаконных актов, накопившихся с колониальных времен до последней трети ХХ века (трудовому кодексу было более сорока лет, гражданскому – более ста!), давало корпорации юристов неограниченные возможности крючкотворства и коррупции. Члены Верховного суда назначались пожизненно и были абсолютно бесконтрольны. Они могли лишить депутата парламентской неприкосновенности и отдать его под суд, аннулировать даже президентское помилование. В 1970 г. был учрежден конституционный суд, которому надлежало разрешать конфликты между законодательной и исполнительной властями. В тупиковой ситуации, запрограммированной самим способом формирования этой инстанции (трое судей назначались президентом с согласия сената, двое избирались Верховным судом), президент имел право распустить Конгресс, провести по спорному вопросу референдум и назначить новые выборы. Это была единственная легальная возможность преобразования политической системы.

В дополнение к трем ветвям власти имелась четвертая – главное контрольное управление, призванное следить за соблюдением законов и проверять деятельность правительства, выступать высшим апелляционным органом. Руководил им генеральный контролер, который назначался президентом, но мог быть смещен лишь Конгрессом путем “конституционного обвинения”. Обычно с избранием нового президента генеральный контролер подавал в отставку, но после избрания Альенде он этого не сделал.

Очевидно, что в такой политической системе, представлявшей собою карикатуру на “разделение властей”, исполнительная власть, попытавшаяся осуществить сколько-нибудь серьезные преобразования, была просто обречена на конфронтацию с другими “ветвями”. Штаб контрреволюции сразу взял именно такой курс.

Главное контрольное управление, при буржуазных правительствах мало проявлявшее себя, встало на защиту монополистов и землевладельцев. Декреты президента не утверждались месяцами, а то и годами: управление вело бесконечные проверки, посылало инспекторов, запрашивало все новые данные, лишь бы затянуть дело. Когда рабочие-текстильщики потребовали прекратить саботаж, управление тут же устроило проверку их предприятия и добилось увольнения неугодных.

Судебная система с самого начала показала свой классовый характер. Иски фабрикантов против рабочих, латифундистов против крестьян рассматривались немедленно, и, если находилась малейшая зацепка, неугодных ждала тюрьма; зато привлечь к суду хозяина за нарушение прав трудящихся и саботаж было практически невозможно. Верховный суд отказался лишить парламентской неприкосновенности сенатора Р. Моралеса, обвинявшегося в причастности к убийству Шнейдера. Неудивительно, что ЦК СПЧ назвал Верховный суд “единственным органом власти, которого не коснулись изменения, происходящие в стране”,[145] и потребовал отставки его председателя.

Не отставал и Конгресс. 22 декабря 1970 г. обе палаты окончательно приняли статут “конституционных гарантий”, ограничивший полномочия правительства (выполняя договоренность с ХДП, за него проголосовали и парламентарии от партий Народного единства). Правительственные законопроекты нередко отклонялись, а если настроения народа этого не позволяли, подолгу мариновались в парламентских комиссиях, выхолащивались поправками. На юридическую легализацию КУТ, де-факто признанного 18 лет назад, потребовалось полгода. Не довольствуясь парламентской обструкцией, правые уже в начале 1971 г. внесли “конституционные обвинения” министра юстиции за амнистию политзаключенных и критику решения Верховного суда по делу Моралеса, а также губернатора-коммуниста Ф. Тейльера Молины – за отказ направить войска против занявших латифундии крестьян. Этот метод политико-юридической войны за первый год применялся пять раз, в том числе дважды – против министра экономики. Не зря Корвалан сказал: “Чили – единственная в мире страна, где оппозиция преследует правительство”.

Само понятие “оппозиция” утратило привычный смысл, т.к. применялось к политическим силам, располагавшим не меньшей, а в чем-то и большей реальной властью, чем правительство. Нормы, ограждающие свободу оппозиционной деятельности, из гарантий буржуазной демократии превратились в средство классовой борьбы буржуазии против демократии трудящихся и в перспективе – в средство установления открытой диктатуры буржуазии.

Миристы ожидали двоевластия, а оно уже стало действительностью. Правда, в необычной форме – не как противостояние старому государству низовой самоорганизации трудящихся вне его, как в прежних революциях, а как противостояние разных “ветвей власти”, которые вместе со своей опорой – массовыми организациями антагонистических классов – по существу составили две противоположные системы власти. Уживаться какое-то время их вынуждало, как всегда при двоевластии, равновесие сил. Сохранение или нарушение этого равновесия, как во всякой революции, определялось двумя факторами: организованностью и настроением народных масс и возможностями сторон прибегнуть в критический момент к силе.

В этом плане первостепенную роль играли институты политической системы, официально не облеченные властными полномочиями, но по реальному влиянию не уступавшие “ветвям власти” и тесно с ними связанные: средства массовой коммуникации и армия. Они не замедлили включиться в политическую борьбу.

В сентябре 1970 г. Конгресс принял закон, предусматривавший создание Национального совета по телевидению; ключевые позиции в этом органе, определявшем политику телевещания, заняли демохристиане. Закон обязывал владельцев телеканалов предоставлять всем партиям слово по любому вопросу, но это положение применяли только к государственному телевидению, контролировавшиеся же правыми университетские каналы вещали без ограничений сначала на столицу, а потом, по специально принятому Конгрессом закону, и на всю страну.

Левые располагали всего несколькими газетами и журналами тиражом менее 200 тыс., правые – примерно 150 радиостанциями и 100 газетами и журналами с тиражом свыше 2 млн.[146] Разрыв был не только количественным, но и структурным. Разрозненной левой прессе противостоял единый транснациональный медиа-холдинг во главе с кланом Эдвардсов и их органом “Эль Меркурио”; по масштабу, слаженности и эффективности эта пропагандистская машина едва ли уступала геббельсовой, особенно с учетом ее международных пружин. Как стало позднее известно в ходе слушаний в Конгрессе США, ЦРУ финансировало “Эль Меркурио”, готовило для оппозиции печатные материалы, радио- и телепрограммы. “Комитет 40” в сентябре 1971 г. вложил в “Эль Меркурио” 700 тыс. долл., в апреле 1972 – еще около миллиона[147]. Директором популярного оппозиционного журнала был гражданин США. Из Вашингтона оплачивалась покупка оппозиционерами все новых печатных изданий и радиостанций.

Рупоры буржуазии во главе с “Эль Меркурио” беззастенчиво нарушали законы: сеяли панику, клеветали на лидеров Народного единства, а потом и прямо призывали к насильственному свержению правительства. Альенде был вынужден сказать, что “в Чили свобода печати давно превратилась в свободу оскорбления президента”. За гораздо меньшие нарушения всякое буржуазное правительство закрыло бы или разорило штрафами за клевету любое СМИ. Но правительству Народного единства это было запрещено “конституционными гарантиями”. Оно могло лишь ненадолго приостановить издание или вещание, а дальше решал Верховный суд. Разумеется, иски правительства он отклонял, зато с левыми журналистами обходился необычайно сурово.

Владельцы “Эль Меркурио” обнаглели до того, что вступили в прямой конфликт с буржуазным законом. Фактически принадлежавший г-ну Эдвардсу банк поручился за необеспеченный кредит, полученный автосборочным предприятием в США. Именно эта не отраженная в бухгалтерской отчетности операция, о которой не известили Центральный банк, дала банкам США повод отказать Чили в кредитах. Получив их рекламацию и защищая интересы вкладчиков и кредиторов, правительство поставило банк под контроль своего уполномоченного. Были проверены бухгалтерские книги “Эль Меркурио” и выявлено ее участие в финансовых махинациях, а также огромная задолженность перед государством. Оснований для реквизиции всего треста Эдвардса было более чем достаточно, но правительство, не решаясь нарушить букву “конституционных гарантий”, лишь отбивалось от обвинений в посягательстве на свободу печати (?!).

Народное единство пыталось расширить свою систему СМИ путем выкупа тех из них, которые были доведены владельцами до банкротства. Именно так было с издательством “Зигзаг”, ранее подконтрольным ХДП. На его основе было создано левое издательство “Киманту”, ставшее крупнейшим в стране. За два года им было напечатано 12 миллионов недорогих книг, журналов и других изданий, расходившихся очень быстро, часто в один день. Издательство занималось также комплектованием профсоюзных, поселковых и других библиотек. Правительству и левым партиям удалось приобрести несколько радиостанций, газет и журналов. Но стоило президенту передать одну радиостанцию КУТ, как демохристиане подняли шум, не смущаясь даже тем, что в руководстве профцентра были и их представители. Конгресс в нарушение законов отказал в финансировании телеканала Чилийского университета и национального канала, выделив средства для других каналов, находившихся в руках правых. “Вот оно, истинное проявление демократии, терпимости, уважения к идеям, вновь продемонстрированное большинством Национального конгресса”, – сказал тогда Альенде.[148]

Когда государственная компания попыталась выкупить у мелких вкладчиков акции корпорации Алессандри, контролировавшей 90% производства бумаги, правые организовали для их перекупки “комитет по спасению свободы печати” и всеми средствами, от кампании в СМИ до уличных беспорядков, отстояли свободу, только не печати, а монополистов – диктовать цены на бумагу.

Стремясь к тому, “чтобы все капиталистические предприятия в области прессы и вообще средств массовой коммуникации были демократизированы и в управлении ими участвовали трудящиеся”[149], левые испробовали путь контроля работников самих СМИ над их деятельностью, Например, сотрудники 9-го телеканала, принадлежавшего Университету Чили, выступили против правой администрации университета и придали программам левую направленность. Ректорат лишил их денег, но они сами финансировали работу канала и охраняли его от правых боевиков. Миристам удалось поставить под контроль профсоюза журналистов две крупные газеты, ставшие фактически органами МИР.

Неповторимым явлением культуры стала настенная живопись, мурали, – “подлинное средство народной коммуникации национального уровня”[150]. Первым создал группу уличных муралистов – Бригаду Рамоны Парра – Союз коммунистической молодежи. В годы правительства Народного единства возникло целое движение БРП. Теперь они насчитывали около двух тысяч комсомольцев, спаянных общим мировоззрением. Их отличала сплоченность и высочайшая согласованность действий: бригады, наносившие мураль на севере Чили, знали, что такой же мураль рисуют на юге. Изменялась политическая ситуация – менялись лозунги на стенах во всех уголках страны. Они были пульсом политической жизни. По примеру БРП бригады муралистов стали создавать и другие организации – не только левые, но и правые. Правда, у тех это получалось гораздо хуже.[151]

Однако, единой системы левых СМИ, сопоставимой по слаженности с буржуазной, не сложилось. Из-за партийно-политических противоречий они били по своим едва ли не больше, чем по классовому врагу.

Другой важнейшей составляющей баланса сил была армия, сохранявшая монополию на оружие. В силу специфики конституционного прихода левых к правительственной власти она была слабо затронута революционным процессом. Левые не обладали вооруженной организацией и не имели законных возможностей ее создать. В день второй годовщины своего избрания Альенде заявил: “Когда у нас требуют винтовок, я говорю “нет”… народ Чили знает, что гарантия стабильности – это именно верность вооруженных сил конституции и закону нашей родины”.[152]

В самом деле, сложились условия, на некоторое время сделавшие армию фактором двоевластия. Это, во-первых, конституция, отводившая вооруженным силам роль гаранта конституционного строя при формальном отстранении их от осуществления власти и участия в политике. Во-вторых – социальные связи офицерства со “средними слоями”, окрепшие за пять десятилетий поддержки военными реформистов различного толка, нередко блокировавшихся с левыми партиями против старой олигархии. В-третьих – традиционная ориентация вооруженных сил на защиту общенациональных интересов. Все это прежде использовалось буржуазией для противопоставления военных трудящимся, левым силам, но в начале 70-х годов обернулось против нее самой: именно ей приходилось теперь идти против законного правительства, нарушая конституционную законность; она предстала перед нацией как опора иностранных эксплуататоров и лишилась поддержки значительной части “средних слоев”. Народное единство, наоборот, выступило как защитник конституции от угрозы фашистского путча, как избавитель большинства нации от угнетения монополистической олигархией, добивалось возвращения стране природных богатств. Это не могло не повлиять на позицию офицеров-конституционалистов, не расположенных идти против всего, чему их учили десятилетиями, и с симпатией смотревших на радикальные реформы военных правительств в соседней Перу и Панаме.

Отсюда – “доктрина Шнейдера-Пратса”: вооруженным силам надо и при левом правительстве оставаться гарантом общенациональных интересов и конституционного строя, не вмешиваться в политическую борьбу, пока она идет в рамках законной системы институтов, но не позволять экстремистам ее сломать. Эта доктрина при классовой противоположности одних “законных институтов” другим санкционировала и закрепляла равновесие сил, т.е. двоевластие. Но ее можно было обратить либо против правых, либо против левых – смотря кто, каким образом и при каких условиях выступил бы нарушителем равновесия. На эту линию, преобладавшую в вооруженных силах первые полтора-два года, стремилось опираться правительство Народного единства. Альтернативой могло стать только провоцирование военного переворота, противостоять которому безоружный народ не мог.

В этой уникальной ситуации требовалась реалистическая политика, которая “по крайней мере позволяла бы укреплять позиции конституционалистов и предвидеть развитие внутренних противоречий, добиваясь их благоприятного разрешения”.[153] Надо было действовать так, чтобы политически изолировать правых офицеров и поддержать гражданскую активность лучшей части военных. Но вместо компромисса с военными – патриотами и конституционалистами был взят курс на компромисс с армией как институтом. За ней был фактически признан статус “государства в государстве” и антиконституционная роль арбитра в социально-политических конфликтах. Военные сохранили даже немыслимое в ХХ веке “фуэро”, пережиток средневекового судебного иммунитета – право суда и следствия членами своей корпорации.

Еще до вступления в должность Альенде провел несколько встреч с генералами. Решено было увеличить ассигнования на закупки вооружения и снаряжения, повысить жалованье военным, привлечь их к выполнению задач экономического развития, в том числе к управлению медной и другими стратегически важными отраслями. Но этим дело не ограничилось. Ради обеспечения лояльности армии Народное единство отказалось от программных требований: предоставления унтер-офицерам и солдатам права голоса, изменения порядка продвижения по службе с целью облегчить нижним чинам получение офицерского звания. Президент фактически обязался не проводить никаких реформ в армии. В угоду правым генералам были оставлены в силе соглашения о военном сотрудничестве с США. В Вашингтоне оценили эту возможность влияния на вооруженные силы Чили и, свернув экономические связи с нею, продолжали расширять связи военные: подготовку офицеров в США и зоне Панамского канала, ежегодные совместные маневры ВМС, поставки вооружения и военной техники.

По конституции президент как главнокомандующий вооруженными силами имел право назначать и отправлять в отставку старших офицеров. Ближайшие предшественники Альенде за 6 лет пребывания на посту успевали 3-4 раза сменить командование вооруженных сил. И только глава правительства Народного единства почти не использовал это право. Не кто иной, как генерал Пратс, почти три года спустя сказал президенту и лидерам левых партий: “Что за немыслимую ошибку вы совершили! Как вы могли не использовать возможность изменить армейскую иерархию – назначить, например, командующим капитана!” На удивленный вопрос: “Разве это было возможно?” – он ответил: “Да! Это было возможно. В начале вашего правления это было возможно. Теперь – нет!”[154]

Конституция позволяла создать лояльную правительству службу разведки, но она была оставлена в прежнем виде, под контролем реакционеров. То же было с военной юстицией, которой предоставили расследовать все заговоры с участием военных. Вопреки конституции, изменнические действия и даже мятежи рассматривались как внутреннее дело армии, политические связи заговорщиков не раскрывались, судили одних “стрелочников”, да и те отделывались смехотворными наказаниями. Даже дело об убийстве Шнейдера спустили на тормозах; только миристы назвали вещи своими именами: “Следствие раскрыло лишь последний и предпоследний уровни, оставив совершенно нетронутыми более важные части заговора, которые уже готовят контрнаступление…”[155]

Казармы по-прежнему были наглухо закрыты для левых, их прессы и литературы. Любые попытки политического просвещения военных немедленно клеймились как попытка раскола армии и после демарша генералов дезавуировались правительством. Например, 20 августа 1971 г., в день правого мятежа в Боливии, министр обороны Чили встретился с командующими армии, ВМС и ВВС в связи с заявлениями правых депутатов о проникновении МИР в вооруженные силы. Эти утверждения были признаны необоснованными. Месяц спустя миристы обнародовали в журнале и листовках программу демократизации вооруженных сил и полиции: предоставление солдатам и офицерам права избирать и быть избранными, хранить и читать в казармах любую прессу, проводить собрания, участвовать в массовых организациях наравне со всеми гражданами, не подчиняться антиконституционным приказам. Демонстрируя военным неприкосновенность статус-кво, правительство распорядилось изъять журнал из продажи и подать в суд на автора. Зато во всех трех родах вооруженных сил беспрепятственно действовали ячейки “Патриа и либертад”, “Опус деи”, других ультраправых группировок, пропагандировались геополитические концепции фашистского толка (главным специалистом по ним был Аугусто Пиночет). К. Альтамирано с полным основанием писал: “В общественном плане аполитичность армии – явление однонаправленное. В той же мере, в какой она изолирует ее от всякого идеологического влияния слева, она оставляет ее беззащитной перед реакционными идеями”.[156]

Отношение к армии стало одним из главных пунктов разногласий между левыми. С. Альенде и КПЧ стремились привлечь на сторону революции или нейтрализовать вооруженные силы в целом, чтобы они “постепенно, без кризиса, смогли понять ту новую роль, которая отводится им при новом режиме, учитывая при этом, что в центре внимания находятся не интересы кучки привилегированных, а интересы трудящихся”.[157] Президент и компартия считали необходимым ввести высшее командование вооруженных сил в состав правительства, рассчитывая тем самым вовлечь военных в осуществление программы Народного единства. Однако, другие партии коалиции выступили против, считая, что это поставит политику правительства в рамки, приемлемые для правых генералов и буржуазии.

Разумеется, один из ключевых институтов буржуазного государства нельзя было просто пересадить в государство противоположной классовой природы. Сохранение в условиях революции “институционального единства” вооруженных сил предопределяло их контрреволюционную роль. Трудно не согласиться с К. Альтамирано, видевшим “самый серьезный недостаток” революционного процесса в фактическом принятии буржуазной легенды о профессиональной армии, стоящей вне классов и над их конфликтами. Однако, по его признанию, и руководство СПЧ не располагало продуманной политикой в военном вопросе.

Миристы, исходя из односторонне понятого опыта Великой Октябрьской и Кубинской революций, уповали на народную милицию пролетарских окраин и на раскол вооруженных сил по вертикали, между офицерским корпусом и низшими чинами. Однако, история показывает, что победа вооруженного восстания без поддержки хотя бы части армии возможна лишь в исключительных случаях, а фронтальное выступление против военной иерархии – в условиях затяжной войны, превращающей армию в вооруженный народ, центр общенационального кризиса (Россия 1917, Португалия 1974 г.).[158] В Чили таких условий не было.

Проведение активной политики в военном вопросе означало немалый риск. Но не идти на него – значило заведомо обречь революцию на гибель. Тот факт, что “среди военных не было заметных течений, которые благоприятно относились бы к процессу социалистических преобразований”[159], еще не означал, что не было людей, способных принять сторону революции по демократическим, патриотическим, антифашистским мотивам. Например, симпатизировали Народному единству многие карабинеры: выполняя полицейские функции, они воочию видели тяжелую жизнь бедняцких кварталов и деревни, убеждались в безупречном соблюдении закона организованными рабочими, теряли товарищей от рук правых террористов и негодовали, когда буржуазный суд оставлял убийц безнаказанными. Однако, эти симпатии при отсутствии систематической работы левых в вооруженных силах не могли стать политическим фактором.

Представляется, что условия сложившегося в Чили двоевластия объективно детерминировали два пути его преодоления. Первый, классический, пролегал через возникновение органов революционной самоорганизации трудящихся вне буржуазной системы институтов и их фронтальное противостояние этой системе. На этот путь ориентировались МИР, левые социалисты, левые христиане. Но в условиях Чили он сразу же противопоставлял пролетарский авангард всем социальным силам, для которых легитимность преобразований была связана с сохранением “законности и порядка” и привычного образа жизни: большинству “средних слоев”, контролируемой ХДП части крестьянского и рабочего движения,  абсолютному большинству военных и клира. В то же время он не мог возместить потерю этих союзников и попутчиков прочной опорой на низы пролетариата и крестьянства: в условиях двоевластия революция до них почти не доходила. Этот путь также неминуемо обострял отношения между самими левыми, пролетарскими по классовой сущности, организациями, из которых одни участвовали в органах исполнительной власти в рамках старой системы государственных институтов, а другие всей своей деятельностью разрывали эти рамки. Всем этим задавалось соотношение сил, при котором победа революции была возможна лишь при особо благоприятном стечении обстоятельств в решающий момент.

Другой путь состоял в том, чтобы в самой системе старого государства найти и использовать возможности ее отрицания по ее же формальным правилам, революционизировать ее изнутри, не вступая с ней во фронтальное столкновение, что должно было максимально расширить социальную базу революции. Таков был выбор С. Альенде и КПЧ. Но для достижения цели надо было не пытаться завоевывать институты буржуазного государства шаг за шагом, чему отдали предпочтение и Альенде и компартия, а нащупать и задействовать легитимный рычаг, обеспечивающий быстрое изменение соотношения сил. Таким рычагом мог стать референдум об изменении конституции. К. Альтамирано позднее писал: “Это была единственная возможность изнутри госаппарата завоевать новую долю власти, выработать новые правила игры в соответствии с меняющимся соотношением сил. … Сама по себе она, даже в случае победы, не предотвращала противостояния, но позволяла революционному движению примениться к новым условиям, усилить свои позиции на всех фронтах, даже военном, и выиграть драгоценное время на подготовку к возможному столкновению”[160].

Референдум надо было провести своевременно, пока на настроение большинства действовали общенациональные мотивы, прежде всего национализация природных богатств, пока не были исчерпаны возможности расширения общественного сектора и перераспределения национального дохода декретами исполнительной власти[161], пока не сказались последствия обострения классового антагонизма в неблагоприятных для пролетариата социально-политических условиях. После победы Народного единства на референдуме объективно неизбежное размежевание классовых сил происходило бы уже в качественно иной политической системе, с гораздо большими шансами на победу революции.

Оптимальный момент для референдума наступил весной 1971 г. Муниципальные выборы 4 апреля показали, что значительная часть крестьянства и городской бедноты, голосовавшая в 1969-70 гг. за ХДП и НП, перешла на сторону левых. Народному единству в первый и последний раз удалось немного опередить правую и центристскую оппозицию (49,75 против 48,07%). С учетом голосов, поданных за небольшие партии, левые набрали абсолютное большинство. “Средние слои” качнулись влево: только что созданная Конфедерация коллегий специалистов единогласно решила оказать поддержку правительству, на пленуме Национального совета ХДП едва не прошла резолюция о широком сотрудничестве с правительством. В мае левые социалисты и МАПУ предложили провести референдум не откладывая. Соединив в одном пакете первоочередные социально-экономические (национализация меди, углубление аграрной реформы, прогрессивное налогообложение) и политические меры (замена Конгресса однопалатной Народной ассамблеей, введение выборности ею Верховного суда, отмена ограничений профсоюзных и гражданских прав), можно было решительно сместить баланс сил в пользу трудящихся. Перевес левых, составлявший на муниципальных выборах примерно два процента, при голосовании по жизненно важным вопросам мог значительно возрасти. Однако, руководители Народного единства сочли референдум слишком рискованным шагом. Они лишь угрожали им оппозиции: “В нужный момент мы отдадим на суверенное решение народа вопрос о замене нынешней конституции с ее либеральной основой конституцией социалистической ориентации, а также действующего ныне двухпалатного конгресса – однопалатным”,[162] – говорил президент в Конгрессе.

Впоследствии Альенде признал отказ от референдума своей самой серьезной ошибкой. Но тогда пытались реформировать политическую систему через Конгресс. Обращаясь к законодателям, президент говорил: “От реалистической позиции Конгресса в значительной мере зависит замена капиталистической законности социалистической в соответствии с осуществляемыми нами социально-экономическими преобразованиями. При этом не следует допускать крушения правопорядка, что могло бы открыть путь произволу и эксцессам, которых мы со всей ответственностью стремимся избежать”. Президент напоминал: “Борьба народных движений и партий, которым сейчас принадлежит правительственная власть, существенным образом способствовала созданию одной из наиболее обещающих реальностей, которой располагает страна: я имею в виду нашу систему государственно-политических институтов, выдержавшую натиск даже тех, кто пытался сокрушить волю народа”. Отсюда делался вывод: “Гибкость этой системы позволяет надеяться, что она не будет служить сдерживающей преградой и так же, как и законодательная система, приспособится к новым требованиям, а это позволит путем использования конституционных норм создать новую систему, которая необходима для преодоления капитализма”. Таким образом предлагалось “передать трудящимся, всему народу политическую и экономическую власть”, для чего “установить общественную собственность на основные средства производства”[163]. Конгрессу, который проваливал реформы, не противоречившие основам буржуазного порядка (предоставление избирательных прав находящимся за рубежом сезонным рабочим, солдатам и унтер-офицерам, создание выборных квартальных судов по мелким делам), предлагали узаконить смену общественного строя и упразднить себя.

Через несколько месяцев президент внес в Конгресс проект конституционной реформы. Предлагалось закрепить в Основном законе 8-часовой рабочий день, права на жилище, отдых, медицинскую помощь и пенсии, учредить однопалатный парламент с упрощенной процедурой прохождения законопроектов и запретить совмещать депутатские функции с частным предпринимательством. Реакцию парламентариев-капиталистов можно было предсказать заранее.

В августе 1971 г., в момент уже гораздо менее благоприятный, чем полгода назад, СПЧ и КПЧ поставили задачу “как можно быстрее добиться создания однопалатного парламента и осуществления других преобразований в системе государственных институтов”[164]. Но дело так и не сдвинулось с мертвой точки. “Законное средство, позволяющее осуществить это изменение, – референдум, – говорил Корвалан в ноябре 1971 г. –  Почему он еще не состоялся? Прежде всего потому, что проект референдума пока еще не получил одобрения всех участников блока Народного единства… Второй вопрос связан с первым, но он более важный: осознали ли массы необходимость референдума об изменении конституции?.. Готовы ли силы блока Народного единства полностью включиться в битву, которая будет иметь решающее значение?”.[165] Ожидая момента, гарантирующего успех, референдум так и не провели.

Убедившись, что правительство не решается вынести конституционную реформу на всенародное голосование, правые перехватили у него эту идею. Теперь уже ХДП и НП, набирая пропагандистские очки, самоуверенно заявляли, что готовы к референдуму. В случае его проведения победа левых становилась действительно проблематичной. Контрольное управление и судебная власть, почувствовав, что соотношение сил меняется не в пользу правительства, стали выступать против него с удвоенной силой. “Стало ясно, что большая или меньшая гибкость чилийских институтов зависела не от буквы юридической нормы, а от политического могущества борющихся внутри государственного аппарата сил”[166]. Политика выжидания привела к тому, что наиболее выигрышная возможность расширения базы Народного единства и преодоления двоевластия была безвозвратно упущена.