На Иберийском полуострове февраль – месяц начала весны.

В феврале, 75 лет назад, в республиканской Испании на выборах победил Народный фронт. Это была далеко не рядовая избирательная победа. В отличие от некоторых других стран, левая коалиция пришла к власти в условиях революции.

В истории Испании та республика была Второй, революция 1931-39 гг. – по меньшей мере пятой. Вопрос о ее характере и движущих силах (как и многих других революций в странах, шедших и идущих подобными историческими путями) отличается особой сложностью. Задачи своего времени – эпохи империализма и пролетарских революций – ей приходилось решать в причудливом переплетении с задачами, стоявшими в повестке дня уже минимум столетие.

В европейских салонах об Испании говорили с ноткой презрения: «За Пиренеями начинается Африка». Скорее, за этими горами начиналась Латинская Америка. Испания была почти столь же зависимой страной, как ее бывшие колонии.

Промышленный пролетариат Испании, как и Латинской Америки, делился на численно небольшое ядро – рабочих крупных предприятий – и массу распыленных, бесправных работников мелких и средних мастерских и фабрик. Заработная плата была одной из самых низких в Европе. В бедной стране, почти не сохранившей колоний, «рабочей аристократии» фактически не существовало. Господствующий класс, не имея возможности сочетать «кнут» с «пряником», уповал на неприкрытое полицейское насилие.

В Испании, как и в Латинской Америке, значительную часть общества составляли ремесленники и мелкие торговцы, разоряемые крупным иностранным и местным капиталом. И здесь и там большим влиянием и активностью отличались интеллигенция и студенчество. Престиж умственного труда был традиционно высок, но зависимая и отсталая экономика предлагала специалистам мало рабочих мест. Чем больше университеты становились фабриками дипломированных безработных, тем меньше «статус-кво» устраивал студентов и преподавателей, учителей и врачей, писателей и художников.

Политический строй тоже был сходным с латиноамериканским. Диктатуру буржуазно-латифундистской олигархии при формальном наличии парламентарных институтов осуществляли коррумпированная бюрократия и военная каста, давно забывшая о защите родины и специализировавшаяся на переворотах. Дельцов и политиканов, вершивших на местах неограниченный произвол, в Испании прозвали касиками по имени индейских вождей, служивших колонизаторам.

В некоторых важных отношениях экс-метрополия даже отставала от экс-колоний. Те уже свыше ста лет были республиками, а на шее испанского народа все еще сидела династия Бурбонов, трижды за три века навязанная стране интервентами. В Латинской Америке революции XIX века убавили католической церкви могущества, в Испании же она получала за счет народа огромные государственные субсидии, скупала контрольные пакеты акций банков и промышленных монополий, владела сетью школ и больниц, откуда людей за отказ молиться выкидывали на улицу. Страну усеивали четыре с половиной тысячи монастырей, где верхушка монашества из буржуазно-землевладельческих семей благоденствовала, а бедняков ждали нещадная эксплуатация и насилие; не в каком-нибудь давно минувшем веке, а в начале XX-го восставший народ находил за монастырскими стенами целые кладбища неугодных «святым отцам», в том числе «согрешивших» монахинь и их детей.

В довершение всего остро стоял национальный вопрос. Под скипетром испанских королей жили, не считая народов колоний, четыре нации: собственно испанцы (кастильцы), каталонцы, баски и галисийцы (гальего). Страна Басков и Каталония, до XIX века сохранявшие автономию, встали на путь буржуазного развития раньше других. Здесь сложилось самое сильное в Испании рабочее движение. Оперившись, кастильская буржуазия взялась за конкурентов и классовых врагов, лишая их автономии, устраивая гонения на язык и культуру, чем, разумеется, подтолкнула басков и каталонцев к сепаратизму. Потеряв колонии в Америке и Азии, она принялась завоевывать новые – в Марокко и Западной Сахаре, но народ не желал умирать за ее интересы, и от полного краха горе-колонизаторов спасала только помощь более сильных коллег.

Поскольку Испания в отличие от латиноамериканских стран была европейской страной, ее господствующий класс мог со временем выбиться если не в хозяева полновесной империалистической державы, то хотя бы в «субимпериалистическое» положение. Но эта возможность не могла осуществиться иначе, как в острейшей борьбе революции и контрреволюции. Слишком многочисленны и остры были накопившиеся противоречия.

Взрыв назревал давно. Прежние формы общественных отношений разлагались заживо, не будучи «снятыми» исторически и оставляя в наследство XX веку архаичные формы классовой организации и борьбы. Одна часть пролетариата и полупролетариата шла за анархистами и анархо-синдикалистами, другая – за семью (!) партиями республиканцев, третья – за социалистами, четвертая – за коммунистами.

Республиканские партии, выступавшие за низложение монархии и за светское демократическое государство, непосредственно представляли буржуазную и мелкобуржуазную интеллигенцию, организованную со времен буржуазных революций XIX века в масонские ложи. Голосовали за них широкие слои мелкой буржуазии, служащих и часть рабочих. Республиканские партии полагали, что просвещенная буржуазия призвана возглавить преобразование страны в современное цивилизованное государство. Но реальная буржуазия не прислушивалась к их призывам, и республиканцам оставалось искать союзников слева.

Испанская социалистическая рабочая партия, выделившись в конце XIX века из левого крыла республиканского движения, усвоила, подобно российским меньшевикам, представление, что насущные демократические преобразования немыслимы без буржуазного руководства. В то же время эта партия первой взялась за политическую организацию рабочих. За ней шла та часть пролетариата, которая имела и ценила легальные возможности отстаивать свои интересы. В критические моменты классовой борьбы рядовые социалисты, в большинстве рабочие и служащие, вели себя гораздо радикальнее своих лидеров.

Влияние анархизма распространялось не только на мелкобуржуазные и маргинально-люмпенские слои, но и на индустриальный пролетариат, особенно в Каталонии. Это обусловливалось многими причинами: и наследием мелкобуржуазно-ремесленной психологии; и малыми возможностями легальной защиты от государственного насилия; и ненавистью пролетариата к церкви, в которой анархисты видели главного (после государства) врага; и традиционным вольнолюбием испанского простолюдина, привыкшего за многие века отстаивать свободу оружием и мстить обидчику. По всему этому в 1870-е гг., когда I Интернационал раскололся на марксистов и анархистов, лозунги последних – немедленное упразднение государства и торжество «либертарного коммунизма» с неограниченным «суверенитетом индивида» – оказались созвучны массовым настроениям в Испании, переживавшей очередную революцию. Но цели анархистов не стали менее утопичными, а их тактика – менее губительной. В принципе отвергая участие в выборах и вообще политическую борьбу, анархисты еще в годы Первой республики показали, «как не надо делать революцию» (Энгельс). Попытки «прямого действия» - непрерывных забастовок, террористических актов, мятежей – не вызывали ожидавшегося анархистами всеобщего восстания, а лишь навлекали на рабочих репрессии, способствовали монархической реставрации и реакционным переворотам. Анархия в самом деле была «матерью порядка», ведь «порядок» –излюбленный лозунг контрреволюции и реакции. Но реформизм правых социалистов снова и снова толкал революционно настроенную молодежь, не видевшую иной альтернативы, в анархизм. К 1920 г. пятеро из шести организованных рабочих – более 1 млн.- состояли в анархо-синдикалистской Национальной конфедерации труда, а во Всеобщем союзе трудящихся, профцентре социалистов, – 211 тыс.

Коммунистическая партия Испании (КПИ) в ноябре с.г. отметит 90-летие. Точнее, это годовщина объединения двух компартий, образовавшихся на базе Федерации социалистической молодежи в апреле 1920 г. и левого крыла съезда ИСРП годом позже. НКТ приняла было решение вступить в Коминтерн, но «правоверным» анархистам удалось добиться его отмены. До середины 30-х гг. компартия была немногочисленной. Слабость реального влияния в рабочем движении «возмещалась» громкими лозунгами борьбы непосредственно за социализм.

Различные отряды трудового народа жили как бы в разных эпохах, и господство эксплуататоров во многом держалось на их разрозненности. Особенно велик был разрыв между городом и деревней. До коммунистов ни одна революционная или реформистская партия фактически ничего не предлагала ни крестьянам, ни сельским пролетариям и уж подавно не работала в деревне. Зато клерикально-монархическая, а позднее фашистская, реакция не забывала о крестьянах. В обширных районах севера Испании они были почти поголовно вовлечены в военизированные формирования «карлистов», еще в XIX веке дважды сражавшиеся за претендентов на престол Карлоса Старшего и Карлоса Младшего. Бедствия, которые нес деревне капитализм, представали их сознанию как приближение второго пришествия Спасителя, и они всерьез готовились драться уже за «короля Христа». Для Испании этот «феодальный социализм» обернулся, к сожалению, не фарсом, описанным Марксом и Энгельсом в «Манифесте Коммунистической партии», а самой большой в ее истории трагедией.

Уже в сентябре 1923 г., в обстановке общего спада революционного движения в Европе, генерал Примо де Ривера предпринял первую попытку фашистского переворота. Его прочили в испанские муссолини, но монополистический капитал Испании сильно уступал итальянскому, не было и массовой фашистской партии, поэтому режим, опиравшийся в основном на армию, напоминал скорее тогдашние диктатуры в Бразилии, Чили, Мексике и на Кубе. Общей была и участь этих режимов – ни один из них не пережил мирового экономического кризиса 1929-33 гг. В январе 1930 г. Примо де Ривера был вынужден уйти в отставку.

Революция стучалась в дверь. Коммунисты призывали социалистов совместно организовать массовые выступления народа для свержения монархии, но те предпочли договориться с республиканскими партиями о подготовке военного переворота. В последний момент переворот отменили, не знавшие об отмене левые военные выступили и были расстреляны или брошены в тюрьмы. Но даже это не спасло Бурбонов от горячей «любви» народа. В апреле 1931 г. на муниципальных выборах во всех крупных городах победили республиканцы. Ликующий народ вышел на улицы. Желто-красные флаги и гербы Бурбонов полетели с общественных зданий, над ними взвились лилово-желто-красные знамена республики. Ни армия, ни полиция не решились стрелять. Король бежал за границу. Была провозглашена республика.

Власть перешла к временному правительству, в которое вошли бывшие монархисты, либералы и трое социалистов. Вскоре были избраны всеобщим голосованием кортесы (парламент). Новая конституция провозгласила свободу слова, печати, собраний. Церковь отделили от государства, распустили религиозные ордена. Каталония получила автономию. Была декретирована аграрная реформа. Однако латифундисты сохранили в своих руках землю, церковь – богатства и политическое влияние, армия и чиновничий аппарат остались под контролем реакции и продолжали жестоко подавлять рабочие и крестьянские выступления. Не желая и слышать о самоопределении Марокко, либералы сами превратили еще недавно мятежную колонию в оплот и резерв фашистской реакции.

Недовольство народа заставило провести новые выборы уже в конце 1933 г. Реакция, ободренная приходом к власти германских нацистов, выступила единым фронтом. Основные правые партии еще в конце 1932 г. объединились в Испанскую конфедерацию автономных правых (СЭДА – аббревиатура буквально означает «ШЁЛК»). Анархисты истерически призывали: «Рабочие! Не голосуйте! Все политики, будь то республиканцы, монархисты, коммунисты или социалисты – наши враги! Рвите бюллетени! Ломайте урны! Разбивайте головы членам избирательных комиссий и кандидатам!» В результате власть перешла к блоку правых и центристов.

Началось «черное двухлетие». Левые партии снова преследовались, их газеты закрывали, их активистов изгоняли из госаппарата, муниципалитетов и армии. Кортесы приняли закон о смертной казни за выступления против «порядка» и об амнистии деятелей прежнего режима. Церкви были возвращены все права. Баскам отказали в автономии. По трудящимся, лишенным законных средств защиты, со всей силой била Великая депрессия. Люди массами теряли работу, урезалась и без того мизерная зарплата, крестьян-арендаторов сгоняли с земли.

Но революция не была сломлена, а шла к новому подъему. Коммунисты, избравшие новое руководство во главе с Хосе Диасом и Долорес Ибаррури, все шире вели пропаганду и агитацию на заводах, фабриках, среди крестьян. Партия быстро росла. Изживая сектантство, она выступала за единство рабочего класса. Лидеры социалистов и анархо-синдикалистов сначала отвергали предложения о союзе, но коммунисты во многих местах налаживали единство действий с низовыми организациями ИСРП, ВСТ и НКТ.

Реакция тоже чувствовала, что главная битва впереди, и сплачивала силы. В конце 1933 г. Примо де Ривера-младший, сын бывшего диктатора, по образцу гитлеровской НСДАП создал Испанскую фалангу. Фашисты сколотили военизированные отряды и начали террор против рабочего движения и левых республиканцев. Свою милицию пришлось организовать и социалистам, и коммунистам. Любая искра должна была вызвать взрыв.

В октябре 1934 г. в состав правительства ввели еще троих министров от СЭДА. Социалисты призвали к всеобщей забастовке протеста. Правительство отменило конституционные гарантии и двинуло против рабочих армию. Это вызвало еще большее возмущение, забастовка стала стихийно перерастать в восстание. Коммунисты считали его преждевременным, но когда оно началось, сочли своим долгом принять в нем участие. Но социалисты, вызвав бурю, испугались ее размаха и отказались от активной борьбы. Анархисты призвали рабочих не участвовать в восстании. Каталонские националисты провозгласили независимость, но после первых же выстрелов капитулировали. По-настоящему сражалась только шахтерская Астурия, провозгласившая рабоче-крестьянскую республику. Генерал Франсиско Франко, которому поручили усмирение Астурии, бросил против вооруженных винтовками рабочих отряды марокканских карателей, танки, артиллерию, авиацию. 10 тысяч милисианос было убито и ранено, 30 тысяч брошено в тюрьмы – генеральная репетиция фашистского мятежа 1936 года.

Несмотря на поражение, астурийское восстание не было напрасным. Обе противостоящие стороны извлекли важные уроки. Реакция поняла, что у нее еще недостаточно сил для установления фашистской диктатуры, что этим она восстановит против себя большинство нации и будет разгромлена. Ей приходилось пока смириться с проведением новых выборов в кортесы. Пролетариат же убедился на опыте, что жизненно необходимое условие победы – единство. Не только классовое единство, но и единство народного демократического движения против фашизма. КПИ закономерно стала одним из пионеров именно такой постановки вопроса, которую VII Конгресс Коминтерна сделает генеральной линией мирового коммунистического движения.

Кроме собственного опыта, на выработку испанскими коммунистами нового курса несомненно повлиял опыт других стран, особенно латиноамериканских, близких Испании не только по социальным и политическим условиям, но и тем, что в них жили, трудились и боролись десятки, если не сотни тысяч рабочих-испанцев. К началу 1936 года Куба и Бразилия уже имели опыт народных коалиций, а в Мексике подобный блок встал у власти. Без их опыта, особенно без героического восстания национально-освободительного альянса Бразилии в ноябре 1935 г., вызвавшего в Испании массовое движение солидарности, было бы намного труднее создать Народный фронт и обеспечить его победу.

Предвыборная кампания давала самый удобный момент для организационного оформления левого блока. 15 января 1936 г. КПИ, ИСРП, ВСТ, основные республиканские партии и союзы молодежи заключили соглашение о создании Народного фронта. Общая программа предусматривала амнистию политзаключенным, наказание виновников репрессий октября 1934 г., восстановление конституционных норм, снижение налогов с трудящихся. Предусматривалась и аграрная реформа, но лишь в общих расплывчатых выражениях – большего либералы и правые социалисты не допустили. За эту уступку республике пришлось потом жестоко расплачиваться.

16 февраля состоялись выборы. На следующий день одна из буржуазных газет писала: «В ночь на воскресенье шел сильный дождь… В отличие от других выборов, люди стали собираться с полудня. Этому способствовало то, что по всему Мадриду распространилось известие: спокойствие – абсолютное. Ничто из того, что сулили пораженцы, не нашло подтверждения. Ни забастовки, ни нападений, ни скандалов. Все голосовали как хотели, совершенно свободно. Заметьте себе эту важную деталь – к чести испанцев, ведь то же, что в Мадриде, происходило во всей Испании». Конечно, газета лукавила – в тех провинциях, где господствовали «касики», нарушений как всегда хватало. Но перевес Народного фронта был таков, что сорвать его победу не удалось.

В ночь на 17-е в штаб-квартиру ведущей правой партии стали приходить сообщения: впереди с большим отрывом идет Народный фронт. Лидер СЭДА Хиль Роблес разбудил премьер-министра Портелу и предложил ему стать диктатором при поддержке всех «элементов, представляющих стабильность и порядок в стране». Видя, что Портела колеблется, Хиль Роблес связался с генералом Франко, тогда уже начальником генштаба. Тот немедленно начал готовить переворот. Восемь лет спустя Франко, уже «каудильо», вспоминал, что в понедельник 17 февраля собрал тех генералов, которые «ранее высказывали неудовольствие и считали необходимым движение с целью помешать Народному фронту прийти к власти». Но те, побывав в войсках, убедились: даже офицеры на переворот не пойдут, во всяком случае если не выступят жандармы – «Гражданская гвардия» и «Штурмовая гвардия». Франко стал убеждать Посаса, генерального инспектора «Гражданской гвардии», примкнуть к выступлению, но потерпел неудачу. 18 февраля Посас доложил Портеле, что «генералы Франко и Годед из военного министерства дают военным инструкции объявить состояние войны и захватить власть». Премьер изобразил возмущение, но не принял против заговорщиков никаких мер.

Через пять месяцев, когда начнется фашистский мятеж, его главари станут объяснять попрание конституции «эксцессами» анархистов, которым правительство будто бы попустительствовало. Точно так же оправдывали и оправдывают свои преступления организаторы последующих переворотов – в Колумбии и Гватемале, Бразилии и Боливии, Уругвае и Чили, Венесуэле и Гондурасе. И это всегда ложь. Фашиствующая реакция никогда не ждет, пока ей дадут повод для «возмущения», – она начинает готовить подавление народа, едва народ попытается демократическим путем выразить свою волю к прогрессивным переменам. Некоторые нынешние испанские авторы не без оснований считают: начало гражданской войне было положено не 17 июля, а 17 февраля 1936 г.

Убедившись, что условия переворота не созрели, правые пустили в ход другое оружие – саботаж. Премьер Портела, не дождавшись даже завершения подсчета голосов, поспешил подать в отставку вместе со всем правительством. Многие губернаторы тоже ушли в отставку, бросив провинции на произвол судьбы. Победители были вынуждены принять власть, брошенную побежденными, не в установленном законом порядке, а немедленно. Уже 20 февраля правительство левых республиканцев собралось на первое заседание. Чрезвычайный порядок вступления министров в должность лишний раз подтверждал: социально-политическая борьба идет уже не по законам «мирного» буржуазно-конституционного развития, а по законам революции. В правительстве еще не было коммунистов, но революция уже завершала буржуазно-демократический этап и переходила к качественно новому – народно-демократическому.

Международное значение победы испанских левых было огромным. Первой на нее откликнулась Латинская Америка. В феврале в Мексике родился единый левый профцентр – Конфедерация трудящихся, поддерживавший с правительством Л. Карденаса отношения типа Народного фронта; при поддержке рабочего движения в апреле была разгромлена фашиствующая группировка Кальеса. В том же феврале в Венесуэле при активном участии коммунистов был создан легальный профсоюз нефтяников; в июне рабочие путем всеобщей забастовки добились принятия трудового законодательства. В том же феврале в Парагвае народное движение с участием коммунистов свергло реакционный режим и создало правительство типа Народного фронта, продержавшееся у власти полтора года. В марте в Чили радикалы, социалисты и коммунисты объединились в Народный фронт, через два года одержавший победу на выборах. В мае в Боливии пришло к власти левонационалистическое правительство Давида Торо; при поддержке рабочих профсоюзов, сплотившихся в единую Конфедерацию трудящихся, страна первой в капиталистическом мире национализировала нефтепромыслы североамериканской «Боливиен Стандард Ойл». Комитеты единого фронта для борьбы против военных диктатур создавались в Аргентине и Перу.

Демократический подъем в Латинской Америке особенно впечатляет на фоне Европы, где, при непосредственной угрозе фашистской агрессии, но при отсутствии революционной ситуации, объединить противостоящие фашизму силы удалось только во Франции, воспринимавшей фашизм и как угрозу давним демократическим традициям, и как национального врага, при этом имевшей уже оборонительный пакт с СССР. В мае 1936 г. и здесь выборы принесли Народному фронту победу.

Конечно, все эти события имели прежде всего внутренние причины. Но, несомненно, вести о победе Народного фронта в Испании послужили для них мощным катализатором. Сторонникам антифашистского и антиимпериалистического единства они придавали уверенность и оптимизм, врагов повергали в растерянность. Всего через пять месяцев, едва в Испании начался фашистский мятеж, ситуация и в других странах стала меняться к худшему.

Но историческое значение победы Народного фронта не обесценивается последующей гражданской войной, интервенцией и поражением республики. Это значение выходит за рамки избирательной борьбы за реформы в рамках капитализма.

Испанский Народный фронт предвосхитил и в какой-то мере подготовил всемирную борьбу с фашизмом и победу над ним. Впервые отпор наступающему фашизму был дан широкой коалицией, предвосхитившей международную антифашистскую коалицию во Второй мировой войне.

Но испанский опыт выходит и за рамки борьбы в защиту буржуазной демократии от фашизма, так как он базировался на поступательном развитии революционного процесса. Создание испанского Народного фронта и его победа впервые показали ряд важных черт, свойственных большинству последующих революций вплоть до наших дней.

Впервые в истории – хотя и в соответствии с предвидением В.И. Ленина, ориентировавшего российских большевиков на подобную возможность в апреле-июне и августе-сентябре 1917 г., – новый этап демократической революции начался в мирной форме, посредством политического компромисса.

Впервые рычагом этого сдвига послужили буржуазно-демократические выборы. Было доказано на практике, что приверженность потенциальных союзников пролетариата буржуазной легальности, ослабляющая возможности сопротивления в случае вооруженной борьбы, может быть при умелом использовании этой легальности обращена на пользу революции.

Впервые проблемы единства рядов пролетариата и его смычки с союзниками решались не путем утверждения ведущей роли одной, коммунистической, партии – что возможно не при любых исторических условиях, – а путем «составного», коалиционного руководства революцией. Как показал впоследствии опыт Кубы, Никарагуа, Сальвадора, Венесуэлы, подобный путь может в дальнейшем привести к формированию, на качественно новом уровне, единого революционного авангарда.

И, наконец, испанскому Народному фронту впервые удалось, опираясь на массовое движение снизу и используя буржуазно-демократические институты, вывести революционный процесс из состояния «пробуксовки», прервать уже обозначившийся в «черное двухлетие» поворот вправо и парировать готовившийся контрреволюционный переворот. Этим его опыт предвосхищает «левый поворот» в Латинской Америке конца XX – начала XXI века и особенно нынешнюю крайне противоречивую ситуацию, чреватую подобной «пробуксовкой» и использованием недовольства масс в реакционных целях, но открывающую и возможность дальнейшего развития революции в региональном и глобальном масштабе.

Вот почему испанский опыт 30-х гг. – и положительный, и отрицательный  – остается поразительно актуальным.