к 100-летию «Вех»

Р. И. Косолапов

Никакой, кажется, социальный слой не расходовал столько умственных сил, времени и бумаги на размышления и рассуждения о собственной судьбе и своем значении в истории, в реформациях, революциях и пр., как наша родная интеллигенция. Началось это давно, чуть ли не с неукротимого Аввакума, прошло ступени дерзкого Радищева и таинственного Чаадаева, отразилось в зеркалах Грибоедова и Гоголя, сверкнуло искрой декабристов, лирично отозвалось в творчестве Тургенева, презрительно – Щедрина и т. д., вплоть до иронии Блока и издевки Ильфа-Петрова, чье восприятие данного явления через образ Васисуалия Лоханкина сильно повлияло на мое поколение.

С легкой руки Достоевского в интеллигентской среде вращается на первый взгляд легковесная формулка: Пушкин – это наше все… Однако, если вглядеться в нее пристально и немного подумать, нельзя не ощутить некую концепцию. «Наше все», представленное типичными персонажами, оказывается емкой характеристикой различных течений, направлений, группировок, кружков и лиц. Мы знаем, что Пушкин не был «нашим всем» при жизни и сразу после гибели, - факт увоза гроба с его телом из столицы на кладбище дальнего монастыря известен каждому школьнику, - да и теперь Пушкин «наше все» далеко не для всех граждан. На роль «нашего всего» при памяти живых пробовали себя, к примеру, Хрущев и Горбачев, но оставили в ней что-то вроде мокрого пятна. Была попытка всунуть россиянам как «наше все» того же Достоевского, «прописав» памятник ему на паперти Ленинской библиотеки. Но, думается, сей нервный монумент так и останется труднообъяснимым феноменом «перестройки». Изображение «нашим всем» Солженицына носило весьма экспансивный характер, но в нем не доставало осмысленного милосердия и чувства современности: мстительный пафос живописания Гулага не мог перекрыть светлого пафоса социалистической стройки и подвига в Отечественной войне. Как «наше все» для меня бесспорен «первый наш университет» Ломоносов – и странно, что он не занял «призового» места в поиске «имени России». Психология частного собственника и обиженного мещанина отторгает образы тех, кто вывел Отечество на вершину мирового влияния, Ленина и Сталина (а ведь крупнее кандидатов в «наше все» в ХХ веке нет). Первый особенно неудобен правящему классу и церкви своим необозримым интеллектом и целеустремленностью, второй, верный ученик первого, – уникальными волей, работоспособностью, искусством управлять. Оба они не оставили родне ни вилл, ни бриллиантов и ушли из жизни в глазах масс в ранге победителей-бессребреников, в ореоле всенародного обожания, став в то же время, каждый по-своему, жертвами «узкого круга ограниченных людей». Сколь, однако, многообразна палитра выбора себя Россией! Выбора, который, начавшись века назад, вроде бы и не кончается. Интеллигенция, которая жаждет слыть олицетворением всего лучшего в нации, все еще «взыскует». «Темный», или «простой» народ все больше помалкивает, либо поминая «железного» Сталина, либо «псевдонимя» его Александром Невским по роли, сыгранной в знаменитом фильме Сергея Эйзенштейна, вспоминая Николаем Черкасовям. И по-прежнему звучит над степями Приднепровья, Обдонья и Поволжья, над тайгой и тундрами Сибири тихий голос «украинца» Гоголя: «Велико незнание России посреди России».

* * *

Слово «веха», согласно академическому «Словарю церковно-славянского и русского языка» 1847 года, обозначает «высокий шест, ставимый с каким-нибудь значком на твердой земле и с флагом на море, для показания проезда на сухом пути или опасных мест на воде».

Название сборника «Вехи», юбилей которого мы отмечаем, содержит обещание обозначить опорные точки движения Отечества вперед после поражения Первой русской революции 1905-1907 годов, но (в чем я убедился, вновь, спустя полвека просмотрев книгу) обещания этого он не оправдывает и «высоким шестом с флагом» отнюдь не выглядит. Ленин аттестовал это изделие «энциклопедией либерального ренегатства» и выделил в нем «три основные темы: 1) борьба с идейными основаниями всего миросозерцания русской (и международной) демократии; 2) отречение от освободительного движения недавних лет и обливание его помоями; 3) открытое провозглашение своих «ливрейных» чувств (и соответствующей «ливрейной» политики) по отношению к октябристской (сторонницы царского манифеста 17 октября 1905 года. – Авт.) буржуазии, по отношению к старой власти, по отношению ко всей старой России вообще». И первое, что, перечитав этот пассаж теперь, я про себя произнес: о, Боже, как похоже!

Можно быть как последователем и почитателем «большевика номер один», так и его хулителем и антагонистом, однако в здравом уме нельзя не согласиться с тем, что в идейно-политических процессах 1980-90-х годов во многом повторились эти же, подмеченные сто лет назад черты. «С точностью до наоборот» опять перевернута мировоззренческая парадигма общества. Единственным прочным ее основанием возглашается, пожалуй, лишь православие (то есть откат, минуя Просвещение и Возрождение, современные естественные и общественные науки, на тысячу лет в прошлое) да еще вполголоса (учитывая значительность азиатской доли россиян) – мусульманство. Диалектической логики Гегеля-Маркса, гранившей и пестовавшей лучшие умы человечества последних двух столетий, как не бывало. Политической экономии Смита и Рикардо, Маркса и Энгельса – тоже. Утопический и научный социализм, представленный чередой бескорыстных гигантов общественной мысли, как бы не существовал. Везде черные клобуки и рясы да суетящиеся обыватели, заменившие тяжелую марксистскую школу облегченными курсами по обучению умению креститься и класть поклоны, да еще держать свечку не в правой, а в левой руке. Духовность громко провозглашается с амвонов, но только церковная, а не светская. Куда она, бедная, подевалась со всей массой гуманистической философии и культуры, никто объяснить не может, как не может толком поведать цивилизованному индивиду XXI века, что такое духовность вообще. Не в бровь, а в глаз бьет интеллигентскую общественность краткий диагноз, данный в ходе нашей дискуссии Аллой Глинчиковой: «Самостерилизация». Так нынче обстоит дело с первой из названных Лениным «веховских» тем.

Вторая тема представлена в нынешней публицистике и «новорусской» науке не менее пышной «беленой-дурманом». Отречение от освободительного движения не нескольких лет, а целых столетий и обливание его помоями (не пощажены Спартак, Кромвель, Разин, Робеспьер…) стало визитной карточкой «демократов» 90-х годов, ссылавшихся в свою очередь на наследие диссидентов 60-х. Оно доведено до самого пика бесстыдства, объявляя жертвенное служение Отчизне и свободе родом сумасшествия (писания о Зое Космодемьянской и Александре Матросове - тому наглядный пример), ища оправдания всему подлому - от бегства Андрея Курбского до сдачи Андрея Власова, от прогитлеризма Льва Троцкого до антибольшевизма Александра Яковлева. Самое невинное проявление такого рода «поиска» - это, к примеру, попытки задним числом обелить Сальери (хотя в отравлении Моцарта, - правда, как говорят, в состоянии полубезумия,- в конце жизни признавался он сам) и снятие «табу» с исполнения его произведений, которого два века придерживались профессиональные музыканты. Это ли не «мягкий» признак заинтересованности кого-то в том, чтобы продолжать гнать без особого разбора «реабилитаторскую» волну… А разве послевкусие декадентства, переименованное в «серебряный век», с его в общем-то средними вершинками не заслонило собой поистине алмазные высоты, выросшие из соединения критического реализма с революционным романтизмом и представленные именами Блока и Горького, Маяковского и Шолохова, Есенина и Багрицкого, Толстого («третьего») и Твардовского? Разве такое затмение подлинно новаторской культуры XX века для одного-двух подрастающих поколений не есть выпад и криминал против культуры в целом?

Что касается «ливрейных» (то есть лакейских) чувств, вдруг проявленных нашими современниками, то явились поистине чудеса. Ельцину предлагали примерить на себя шапку Мономаха, он же сам чуть не польстился местом регента к юному Георгию, которому помешала претендовать на трон Романовых его одновременная принадлежность к Дому Гогенцоллернов. Пишу про это не понаслышке. Ещё с тремя оригинальными претендентами на царство (не шутите – с Николаем Третьим, Павлом и Алексеем вторыми) я был лично знаком, получил от них предложение графского и княжеского титулов и даже зван в призрачный кабинет министров. Не могло вновь не явиться и Дворянское Собрание, которое вскоре заблистало талантами урвать и перепродать, а также изящными манерами то ли официантов, то ли бомжей. Чего только,- прости, Господи,- не пришлось повидать в забубенистых 90-х, и всё это «выкомаривала», можно сказать, интеллигенция, получившая в советские годы приличное (и по отечественным, и по западным меркам) и к тому же бесплатное высшее образование.

Характеризуя сборник как «крупнейшие вехи на пути полнейшего разрыва русского кадетизма и русского либерализма вообще с русским освободительным движением, со всеми его основными задачами, со всеми его коренными традициями», Ленин, естественно, не мог знать, что в нашем Отечестве еще появится нечто подпадающее под сделанные им оценки и нуждающееся лишь в замене слов «русский кадетизм» (соответствующее ему явление в 90-х тоже было возникло, но, повернутое влево, быстро усохло) чем-то вроде «прогерманский горбизм» или же «проамериканский ельцинизм». В остальном сходство поразительно, но с куда большим размахом и замесью покруче. Вновь уничтожается Чернышевский и вся плеяда революционных демократов. Временами опять затевается возня вокруг письма Белинского Гоголю. Грехом левой интеллигенции объявлен атеизм. Свобода совести толкуется как свобода выбора вероисповедания, а не свобода и этого выбора, и просвещенного безбожия. Шепотом и с оглядкой, как некая крамола, поминаются материализм и диалектика. Упоминание о факте социального расслоения общества клеймится как «неприличная идеология». Осуждается народолюбие: «страна у нас всем хороша, только вот население бы в ней заменить», - мечтают «демократы», - и гарантия спасения самозваной «элиты» рисуется, по «веховскому» М. О. Гершензону, как припадание ее к полицейскому сапогу. Почти все, как у тех, кто «веховал» столетие назад. Но, - в свете проделанного опыта трех русских революций, двух мировых и одной (одной ли?) гражданской войн, грандиозных строек XX века, - неизмеримо мельче и подлее. «Вехи» вновь многократ обещаны, на сотни ладов прописаны, но не определены. Похоже, наши либералы заинтересованы как в возбуждении иногда умственной мути в обществе с тем, чтобы безнаказанно стричь купоны, так и в делании, по мере своего насыщения, невинного вида со словами «а я не играл» или даже в выступлениях с эмоциональной критикой случившегося. Народ же в своей массе оказывается и без умственной ясности, и без купонов. Он обречен всякий раз возвращаться к разбитому корыту, по дороге то и дело наступая на напрасно оставленные грабли.

В истории русской общественной мысли, надеюсь, не будут забыты попытки ставить вопрос «Что делать?» Из этих попыток выделяется по меньшей мере три – Чернышевского, Ленина и …Гавриила Попов. Первая принадлежит социалисту-утописту (правда, позднему) и представляет («позиционирует», выражаясь по-«новорусски») видение им людей светлого будущего; вторая предпринимается научным социалистом и представляет собой реалистический и реализованный проект основного политического рычага – партии, с помощью которого предлагается «перевернуть Россию»; третья есть творение то ли либерала, то ли социал-демократа, содержащее рекомендации по упразднению результатов мысли, труда и борьбы обоих первых, особенно новой общественной системы, установленной усилиями трудящихся масс и в течение семи десятилетий доказавшей способность нашего Отечества идти во главе мирового социального прогресса. Нынешняя российская действительность – это во многом продукт чего-то вроде поповского мудрствования с его многочисленными «де», то есть десоветизацией, денационализацией и т.п., или демонтажом социалистического строя, вместо его капитального ремонта, его сознательным развалом без эффективной исторической альтернативы, при слепой вере в волшебство рынка.

Попов наших дней, рассуждая о вызволении бедной России из пучины общего кризиса капитализма, в который она была затянута не без его помощи, первым методом называет «латание дыр» и сравнивает состояние экономики страны с шинелью гоголевского Башмачкина (у Г.Х.П. он почему-то именуется «Башмачников»), каковая «в конце концов распалась». Но ни словом не поминает о том, кто эти «дыры» мотивировал и расширял. «Виновником» дыр в шинели бедняка Акакия Акакиевича был, естественно, он сам, заносивший свою одежонку до невозможности. «Дыры» же, проделанные в советской экономике далеко не бедными гаврилами, были иного свойства. Ими послужили те самые «де», - квазинаучные посылы, которыми в прошлом десятилетии так эффектно громыхал Попов. Конечно, он, как нынче многие, может принять позу «а я не играл», но обмануть всех не сумеет. Хотя «критиков» рыночного либерализма среди рыночных либералов становится всё больше и его желание остаться неузнанным в этой толпишке разделяют с ним многие прочие ципко и шмелёвы, шило из мешка все равно выступает…

* * *

Немало мы потешались над огрехами кампании борьбы против космополитизма рубежа 40-50-х годов. «Русский, а следовательно, великий учёный», - говаривал бывало с кафедры профессор Васецкий, не догадываясь, что превращает лекцию по истории русской философии в наглядный урок шаржа. В ходу был анекдот, в котором обыгрывалась шутка: «Россия - родина слонов». Над кем смеялись? Понятно, над собой. Однако для смеха тут копился ещё кое-какой материал. Это не поняли вовремя, но позднее стало яснее ясного, что Россия, конечно же, не родина слонов, но она родина мамонтов… А это уже другое, более солидное измерение, позволяющие потешаться и над потешавшимися. Вот такой он получается, русский юмор… И его развитию не видно конца.

Сейчас, когда СМИ переполнены отчаянным гомоном по поводу общего кризиса капитализма, которым теперь прихвачена и Россия, разноголосицей прогнозов и рецептов противодействия ему, как-то странно забывается, что Советский Союз был, при всех своих дефицитах и недостатках внутренней и внешней политики, в принципе бескризисным обществом. С периода известных потрясений 1905-1917 годов, со всеми их коллизиями, он, пережив Гражданскую войну, пропустил мимо себя три этапа общего кризиса капитализма, мог пропустить и четвертый, надвигавшийся уже к концу 80-х, но в середине того десятилетия у руля державы оказались наредкость неуместные индивиды. Если в 20-х годах пришлось, держа фронт против международного империализма, одновременно много усилий тратить в борьбе против леваков-троцкистов, готовых употребить Россию как хворост на растопку мировой революции, то в 80-х явились «троцкие наоборот», эпохальные ничтожества, готовые употребить Родину в качестве подстилки мировому финансовому капиталу и сделавшие все, чтобы убрать с дороги тех, кто видел иные горизонты. «Вехи», которые они не без помощи Запада расставили на будущее, лишали народ и государство общенациональной цели, каковой признавалось завершение построения социализма, упраздняли научно-плановое начало в экономике, «даря» взамен путь к рынку и либеральной демократии, то есть конец истории по Ф. Фукуяме, и рекламируя их исключительно положительные черты.

Не поддаются описанию и оценке те горы грязи и тонны нечистот, которые после 70-летия Октября были вывалены на послеоктябрьское прошлое страны еще при номинальном существовании советской системы, обеспечивавшей Союзу ССР статус одной из двух сверхдержав мира. И что же в итоге? Крах и системы и страны. Ее противоестественное расчленение, сокращение вдвое - ради высвобождения отечественного внутреннего рынка для западных неликвидов – собственного производственного (промышленного и сельскохозяйственного) потенциала, утрата передовых научно-технических, образовательных и культурных позиций в мире и потеря 25 миллионов человек (четыре «холокоста»!) только в Российской Федерации. Превращение России из пионера социально-национального освобождения народов и освоения Космоса в гламурно-газовые задворки Европы и Китая. Забавно, что, бессильные скрыть эти и другие свои «художества», разношерстные гавриилы еще смеют бормотать по поводу якобы тупиковости «ленинского проекта», хотя прекрасно знают, что проект этот, при всех чудовищных кознях, которые строили враждебные нам силы, был-таки более полувека назад впечатляюще реализован. Ныне надо спрашивать не с ранних «проектировщиков», которые при всех недостатках «идущих по целине» умели работать а с их недостойных преемников, поздних «прорабов», которые проявили себя лишь с точки зрения проматывания наследия отцов, обретения собственного индивидуального и компанейского комфорта, в то же время выступая слепцами в отношении жизнеобеспечения и благосостояния миллионов. Что могут тут ответить творцы «Что делать?» и «500 дней» 90-х годов?!.

По ряду ключевых статистических показателейрядок ключевых статистических показателей Россия совершила беспрецедентный «большой скачек» назад, во вторую половину XIX века и вернулась в предыдущую, капиталистическую общественно-экономическую формацию. «Эта страна всегда была родиной гипербол», - констатировал еще современник «веховцев» историк-беллетрист Казимир Валишевский. И в самом деле. Ослепив весь мир болидами Октября-17 и Мая-45, мы спустя одно поколение показали ему, пожалуй, самый сумрачный и масштабный пример социального регресса со времени падения Римской империи. Этот факт, несомненно глубоко прискорбный, однако не повод для меня влиться в хор плакальщиков о социализме. Во-первых, стенания и рыдания, пусть и красочные и заразительные, - это, так сказать, не наше казацкое дело. Во-вторых, в том, что произошло, просматривается как бьющий «под дых» деструктив, так и мерцающий, гораздо слабее улавливаемый конструктив. Партия, живущая прошлым, может зациклиться на первом и погрязнуть в нем. Личность, кружок, объединение, живо ощущающие настоящее и устремленные в будущее, делают упор на втором и стараются извлечь из него для себя все доступное. Разумеется, речь здесь не о пресловутых «достоинствах» рынка, в зеленые одежды которого теперь рядится все мыслимое и немыслимое – от овощей и мыла на базаре до депутатских мест и школьных оценок, от интеллектуальной собственности изобретателя до деталей интима влюбленных. Речь о беспримерном эксперименте целенаправленного разрегулирования, перерегулирования и отрегулирования заново общественных отношений, который в 80-90-х годах блестяще продемонстрировала над ними «теневая» и союзная ей западная буржуазия. Перехватив и присвоив себе открытую Марксом способность опережающего отражения действительности, то есть научного предвидения, и убедившись в неспособности и нежелании горбачевцев играть на этом поле, она обскакала своего исторического соперника – революционный пролетариат – как по тому, что имела и могла оперативно концентрировать обширные финансовые ресурсы, так и по тому, что острее ощущала для себя смертельную опасность. Ведь без оператора, например, при турбинах, выдающих повседневно электрическую энергию, или без пекаря, выдающего «хлеб наш насущный днесь», общество элементарно физически, по природе своей обойтись не в состоянии, а вот без биржевика или банкира, раздувающего воздушный вал «деньги – ценные бумаги (тоже деньги?) – «деньги», который несмотря не свою фантастичность, позволяет ему безвозмездно всасывать в эту ненасытную утробу любые ценности, и материальные и духовные, оно не может обойтись только при условиях, навязываемых интересами капитала. Тут весьма кстати недавнее замечание Владимира Путина (26.05.09), что главным оружием пролетариата должен быть не булыжник, - им должна быть голова… Кто скажет, что не туда поворачивает упрямое колесо истории?

Шаг за шагом анализируя то, как с середины 80-х годов удалась реакции, лишь с локальными и кратковременными вспышками подобия гражданской войны, общероссийская буржуазно-бюрократическая контрреволюция, мы между строк событий, характеров, типов поведения и т.п. прочитываем и нечто другое. Был ли вариант иного поворота, предоставлялся ли выбор, как и кому помешала случайность, в чем ошиблись фундаменталисты, на чем сыграли и опередили флюгеристы? Не предоставляет ли наблюдаемая ныне конечная неудача антисоциалистического перерворота 1985-1993 годов, успешно происходившего под обманными лозунгами и окончательно обнаружившего свою подлинную сущность под влиянием теперешнего общего кризиса, - а неудача, если не сказать – поражение, несомненна, - не предоставляет ли она возможность возвратного хода истории, или, точнее, восстановления ее поступательного процесса и оставления позади нынешнего периода, со всеми присущими ему чертами, как вынужденного болезненного зигзага длительной эпохи перехода от капитализма к социализму? Осуществимо ли оборачивание нынешней российской реставрации капитализма из зла во благо – в жестокую стажировку на рыночных принципах и методах при подходе вновь к более высокому типу хозяйствования и общественных отношений? Не поработает ли обширный опыт сегодняшней контрреволюции, избежавшей, слава Богу, при своем развертывании стадию открытого белого террора, в конечном счете и на эволюцию, и на революцию, в сравнении с прежними более терпимую и культурную? Россия – родина не слонов, а мамонтов, и последнее слово ею пока не сказано.

Более полутора веков назад молодой Энгельс написал политико-экономический очерк, в котором гениально фиксировал центральное противоречие хозяйственной практики как взаимодействие производительной силы общества с его потребительной силой. Их формы и реальное подвижное соотношение поныне являются основным системообразующим фактором любой совокупности связей между людьми. Прежде, чем ругать автора этих строк за такое вроде бы манипулирование («кокетничанье») абстракциями, вдумайтесь в них, пожалуйста, ибо отсюда зарождается и формируется эмбрион социализма, идея которого явилась давно и не случайно. Она зачастую нечетко выражалась и называлась по-разному, но всегда была, так или иначе, направлена на оптимизацию комплекса общественных отношений, на исключение незаслуженного пользования плодами общественного труда, на вытеснение социального паразитизма. Согласно евангельскому преданию, трудящийся достоин пропитания, говорил Христос, а если кто не хочет трудиться, добавлял апостол Павел, тот и не ешь. В зависимости от производственных возможностей и ресурсов, от бедности и богатства данного общества, от степени осознания им собственного бытия эта оптимизация приобретала характер соглашений и компромиссов, реформ и революций, межнациональной, межклановой и межклассовой конкуренции и подчас кровавых конфликтов.

Производственно-энергетический потенциал нынешнего мирового сообщества, казалось бы, позволяет обеспечить любую человеческую особь всем необходимым для жизни и развития, но на Земле по-прежнему царят потребительский избыток у тех, кто мало имеет общего с изготовлением предметов потребления, и, наоборот, нехватка таковых и прямая нищета для тех, кто как раз занимается их производством. Научный социализм Маркса и Энгельса установил объективные условия оптимизации этой системы, выдвинув идею замены частнособственнического, капиталистического способа производства способом производства товарищеским, ассоциативным, но эти условия даже там, где они начинали реализовываться в результате ожесточенной классовой борьбы (как в Советском Союзе), постоянно нарушались или же просто переставали выполняться то ли из-за того, что корыстные интересы брали верх над научными расчётами, то ли в силу невежества и робости руководителей, либо под влиянием и того, и другого. «Почему те, кто создает богатство, живут бедно?» - этот вопрос современного московского рабочего Александра Николаева звучит в начале XXI века не менее злободневно, чем он звучал в начале XX-го. Метания в условиях кризиса наших наиболее заметных политиков между правым центром и центром левым, поведение Медведева-Путина, с одной стороны, Миронова-Лужкова-Зюганова – с другой (при пока что несобранности левых и непопулярности правых), наглядно демонстрирует невозможность обеспечить «разрядку» с позиций одной буржуазии, ни крупной, финансовой, ни средней и мелкой. «Эффективный» частный собственник, как он проектировался в ходе «перестройки» и «реформ», с проблемой справиться не в состоянии. Это под силу огромному массиву труда, который пока что лишён надлежащей организации, ясного самосознания и в довольно оживлённом шуме и гаме паникующей публики, будучи придавлен дороговизной и безработицей, сейчас социально «безмолвствует». Пойти далее вправо, не становясь гигантски нелепым штатом, по сути колонией США, мы уже не можем,- подвигаться же влево значит упереться в вопрос о хотя бы осторожной, частичной, «химической» и т.п. реставрации социализма, или о возобновлении переходного периода к нему. Не написать ли Г. Х. Попову ещё одно «Что делать?», воспроизведя теперь некоторые свои пассажи 90-х годов с привычной для него «точностью до наоборот»?..

На вопрос, что можно бы и нужно предложить в числе мер антикризисного порядка, я отвечаю грубо: в первую очередь восстановить Госплан. Возражения, которые при этом придётся услышать скорее всего, станут вращаться вокруг того, что ничего нового это предложение не содержит и представляет собой «консервативный» вариант. Но это будет общая отговорка без аргументации по существу. Начать с того, что исходной задачей планирования должно, наконец. явиться гарантированное обеспечение напрямую любого гражданина условиями выживания в их натуральном (не рублёвом, не долларовом и т.п.) выражении, если угодно, снятие проблемы выживания для каждого соблюдением одного-единственного правила – личным участием в общественно-полезном труде. Разве это не модерновое огромное поле деятельности? Разумеется, подобные гарантии могут взять на себя не отдельные частные лица, благотворители-филантропы, или даже компании, а общество в целом, то есть государство. Так же очевидно, что указанные условия могут распространяться лишь на сумму предметов потребления, покрывающих элементарные витальные запросы, на потребительскую корзину, призванную удовлетворять потребности существования, а не роскоши и пр. Разве не правы были Маркс и Энгельс, утверждавшие, что «вообще нельзя освободить людей, пока они не будут в состоянии полностью в качественном и количественном отношении обеспечить себе пищу и питьё, жилище и одежду»? Если эту миссию берёт на себя государство, появляются признаки новой общественности, опять-таки тянущие всех к социализму. Если же выживание считается делом индивидуально самих выживающих, то есть ставится исключительно на частную основу, а социальная помощь оказывается как унизительное снисхождение, возникает климат социального одиночества с проявлениями зоологического индивидуализма, характеризующий безнадёжно распадающееся общество. Таково нынешнее положение России, которое легко предсказывалось – в случае перехода на рельсы рыночной экономики – ещё в до-«перестроечные», советские времена. Альтернатива: либо поворот к общинности социалистического типа, либо ускоряющееся разложение России как уникального евразийского сообщества, выраженная уже в предреволюционной статье Ленина «Грозящая катастрофа и как с ней бороться» (сентябрь 1917 года),- теперь ужесточилась, как никогда.

Идея планового начала, планового центра и т.п., действительно, не нова. Она была актуальна уже применительно к более или менее крупной ремесленной мастерской или мануфактуре, к фермерскому хозяйству, а тем более к фабрике или заводу. Энгельс в «Анти-Дюринге» констатировал одно из противоречий современного ему капиталистического хозяйства как организованность и планомерность на отдельном частном предприятии и общая анархия этого хозяйства в целом. В русле этого анализа Ленин отмечал гигантский рост масштабов промышленного производства, его концентрацию и централизацию при одновременном усилении значения его сознательного регулирования в условиях монополистического капитализма и тут же фиксировал антагонизм между этими особенностями технологии и организации хозяйственной практики и узкими рамками частной собственности. Говоря о задачах планирующего центра советской экономики и одновременно касаясь положения дел в странах капитала накануне Отечественной войны (январь 1941), Сталин признавал, что «там возможно планирование, иногда и очень неплохое, хорошее планирование внутри отдельных предприятий, трестов, картелей, синдикатов и т.д., но не возможно планирование в целом в народном хозяйстве». Способность работать по плану не у себя Запад великолепно показал детально и поэтапно запрограммированным обрушением советской (в Европе родственной ей, социалистически ориентированной) социально-экономической системы. Российская же сторона, отказавшись от плана, допустила пятикратное понижение жизненного уровня населения и уполовинила свое промышленное и аграрное производство, ибо, по примеру Ельцина, поверила в мистику управления денежными потоками и оборотом ценных бумаг, что позволило отбросить державу с потенциалом, не меньшим, чем североамериканский, из кануна XXI века аж в её XIX-й. Время – деньги, не устают повторять бизнесмены, а это значит, что за реставрацию капитализма Россия заплатила полтора столетия. Этакого простака, или по-теперешнему «лоха», да ещё и в мирное время, когда и внешние и внутренние условия отнюдь не толкали на подобные сверх-жертвы, история ещё не видывала. Пишу об этом отнюдь не под влиянием некоей ностальгии, а потому, что хотел бы видеть в возврате Путина-Медведева к идее и практике государственного проектирования разных сфер общественной жизни признак интеллектуального выздоровления нации.

Выраженное ещё в пору президентства Путина намерение превратить Россию в энергетического лидера планеты вызывает вполне понятное внимание патриотов и вместе с тем рождает вопросы. Если дело сводится к привычной опоре на нефтегазовую трубу и к выкачиванию российских недр, то есть прежней топливно-сырьевой ориентации экономики, у которой предвидится естественный природный конец, то это будет работа в затрапезном алгоритме «Россия - родина слонов». Между тем миру давно известны намного менее ограниченные или вовсе не ограниченные подходы, и для их применения у нас есть все возможности. Речь идёт не только об ядерной энергии, в отношении которой с Чернобыльской трагедии 26 апреля 1986 года сохраняется обоснованно настороженный холодок. Многочисленные и давние научные разработки касаются других, совершенно безопасных, экологически безупречных видов вооружения человека природными силами. Это ветровая, приливная, недро-термальная, водородная, биологическая энергия, воздушные насосы и солнечные батареи, уже давно работающие на космических станциях. Неисчерпаема и универсальна, конечно, энергия солнечная. Её техническое применение уже дало свои ценные результаты, и мы стоим на пороге её массового распространения для нужд производства и быта. Мне известно, что энтузиастам в этой области ещё в советское время, в бытность атомщика Анатолия Александрова президентом Академии наук СССР, мешали известная монополия и влияние его коллег. В чём преграда сегодня? В отлаженном коммерческом расчёте? В давней привычке измерять рыночный успех ценой барреля нефти? А если вспомнить, что Россия – родина не слонов, а мамонтов, и взглянуть за рамки нынешнего рынка? У наших дедов и отцов это получалось и давало громадные плоды плоды; почему же не попробовать нашим сыновьям и внукам? Думается, этому способствовал бы инициирование составления генеральной программы энергетического развития России, в которой в центре внимания была бы поставлена её солнцефикация. Нам не в первый раз выдвигать дерзкие идеи. Чем плоха была бы вот такая: грядущее Отечество – это самодержавие трудового народа плюс солнцефикация страны.

Возвращаясь к «Вехам», замечу, что из всего их содержания мне больше других «показалась» статья Петра Струве и в ней следующее место: «Для духовного развития Запада нет в настоящую эпоху процесса более знаменательного и чреватого последствиями, чем кризис и разложение социализма. Социализм, разлагаясь, поглощается социальной политикой».

Струве был зорок, наблюдая социал-реформистское перерождение партий Второго Интернационала перед Первой мировой войной, но оказался близорук после поражения Первой русской революции, перед перспективой Второй и Третьей, то есть Февраля и Октября 1917 года. В настоящее время, когда провален 70-летний социалистический эксперимент в Советском Союзе и сама эта держава вынуждена топтаться на собственных руинах, когда Российская Федерация в её Конституции именуется «социальным государством», Струве выглядит провидцем и триумфатором. Возобладавшие в стране сторонники капитализации органично заинтересованы в замене социализма именно социальной политикой. Ведь социализм предлагает производство и распределение без капиталистов, то есть самоорганизацию людей производительного и творческого труда, исключающую все формы эксплуатации, капитализация же - систематическое регулирование, подрессоривание, отлаживание компромиссов между работодателями и наёмными работниками. Социалистическое государство тем и отличается от «социального», что оно не скрывает противоречий между капиталом и трудом и предлагает их радикальное разрешение. «Социальное государство», напротив, базируется на этих противоречиях как на неизбежном зле и вместо их разрешения культивирует консервирующее их замалчивание и сокрытие, проповедь всеобщей толерантности, совместимости и т.п., классового сосуществования, мира и даже союза.

Величайшее удивление, пронесённое мной через всю мою долгую жизнь, связано с отношением интеллигенции к такой фундаментальной категории общественных отношений, как социальное равенство. Известно, что в советское время предпринимались попытки решения этой проблемы на практике. Люди, более или менее грамотные в отношении марксизма, не шли при этом дальше обсуждения условий создания бесклассового общества. С самых высоких трибун в советский период ответственные руководители отмежёвывались от попыток поравнения, стрижки под одну гребёнку заведомо разных личностей. В ответ всякий раз слышались бесконечные упрёки в «уравниловке». Зачастую верные из-за действий неумных администраторов или случавшейся часто по тем или другим причинам нехватки ресурсов, эти упрёки порой необоснованно опрокидывались на ни в чём не повинную теорию. Как раз под этим углом зрения велась критика советской практики с начала «перестройки».

Эта тема всплывает здесь не случайно. В середине 80-х годов, когда во главе КПСС оказался Горбачёв, заканчивалась активизированная до того Юрием Андроповым работа над новой редакцией Программы партии. Автор этих строк был в ней задействован и идею выхода тогдашнего советского общества на параметры бесклассового к концу ХХ века считал одной из центральных для готовящегося документа. И его прямые исполнители, и Горбачёв располагали, разумеется, как сведениями об интеграции разных категорий и слоёв трудящихся в нашей стране - а этот процесс тогда преобладал, - так и данными (в те годы засекреченными) о росте «теневого» капитала, о фактической регенерации класса буржуазии. Написанный мною параграф о формировании бесклассовой социальной структуры в СССР Горбачёв, видимо, считаясь с инерцией общественного мнения, пропустил; настоял он только на перемене структуры и поставил впереди параграф о росте благосостояния населения с очевидным намёком на потребительский уклон своей политики. В этом виде Программа была принята XXVII съездом КПСС (март 1986) и тут же положена под сукно. Не пришлось затем долго ждать объявления социального равенства «химерой» и его истерических поношений. Спустя немного лет формула «социальное государство» послужила ширмой для возвратного общества социального неравенства. Утешится ли Россия этой «ливрейной» социальной политикой Петра Струве?..

Тамада нашей дискуссии Валентин Толстых недавно выпустил итоговую книгу под многозначительным заголовком «Мы были». Выступал ли он с отчётом за всё первое нефронтовое поколение 30-х или только за часть его, Бог весть. Да и поколение это не простое, а очень пёстрое. Если принять за его вершины Горбачёва и Ельцина, то гордиться тут нечем. Типичные иждивенцы победы в Отечественной, выкормыши комс- и партаппарата, они так и не поняли ту высоту ответственности, на которую их взметнула судьба. Провинциалы глуповского закваса, они променяли право социалистического первородства, полученное от «Авроры» и Сталинграда, на рыночный гламур и не сумели уразуметь, что признание у матроса-анархиста Железняка и врача-партизана Гевары имеет неизмеримо больший нравственно-исторический смысл и вес, нежели салонный прием приём у какой-нибудь мадам Тэтчер. Такова Россия…

Толстых прав: мы действительно были и в меру своих знания и сил боролись. Мы уходим, и вместе с тем мы есть, то есть пока не ушли. И мы будем. Забытые и не узнанные персонально - пусть так! - мы не уничтожимы в лице неопровержимой истины и неизбежно возрождаемы во вникших в нее грядущих поколениях, если человечество не сгубит себя. «Вехи» 1909 года ушли и не вернутся. По вехам, из которых кое-какие видимы нам, двигаться придется.

Р. Косолапов. 27.05.09.