Волкогонов уже долго пребывает в дантовых кругах. Мне могут сказать, что он стал никому не интересен, поскольку воспринимается как один из главных клоунов России, да к тому же покинул сей бренный мир. Но я с этим не соглашусь. Этот мой антигерой - представитель того социально-исторического типа, подобия которого в немалом числе расплодились нынче на российской земле. Разве они не отравляют нам жизнь и не губят наше Отечество, подчас восседая с нами рядом, запуская свои пальцы в наше блюдо и даже изображая себя доброхотами тех, кому наносят тяжкий урон? 

Передо мной два обширных трактата - "Психологическая война" (М., 1983) и "Ленин" (В двух книгах. М., 1994). Оба опуса принадлежат одному автору, но, похоже, написаны двумя антиподами. В первом - лихой комиссар-философ с марксистско-ленинских позиций разоблачает приемы и методы борьбы международного империализма против социалистического мировоззрения. Во втором - крутой золотопогонник с тем же именем, применяя раскритикованную им десятилетие назад методику психологической войны империализма, громит теорию и практику ленинизма. Вот и приходится гадать: то ли господин Волкогонов (а автором трактатов является он), буквально по Свифту, имеет "две половинки головного мозга, принужденные спорить между собой в пространстве одного черепа" (Свифт Дж. Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей. М., 1947. С. 383), то ли его "ученость" подчиняется принципу "чего изволите?"...

Расправу над Лениным философ-танководец вершит по всем азимутам. В издании нет абзаца, где бы не содержалась подтасовка, передержка, фальшь, а то и обычная ложь. Широко прибегает генерал также к излюбленному антикоммунистами Запада и доморощенными "демократами" методу умолчаний. Он не боится противоречить собственным утверждениям, показывая себя прилежным учеником тех. кого в книге 1983 года именовал "классовыми недругами" (С. 6 и др.).

Д. Волкогонов признает главным внутренним качеством Ленина "мощный интеллект" (Кн. 1. С. 30), но ставит под вопрос его нравственную направленность. "Трудно сомневаться в том, - пишет генерал во вводной главе, - что Ленин хотел земного счастья для людей, точнее тех, кого именовал "пролетариатом". Но полагал при этом совершенно нормальным творить это "счастье" на крови, насилии, несвободе" (С. 34). Этот типичный для "демократа" выпад, игнорирующий первичность насилия над пролетариатом и вынужденность ответного насилия пролетариата, хорошо смотрится на фоне Белого дома, который волкогоновы сделали черным. Велика ли цена морализаторства тех, кто в одночасье "реформировал" верхние этажи советского парламента в крематорий, а нижние - в морг? Кто "на крови, насилии, несвободе" творит "счастье" 1/20 общества - новой буржуазии.

Исторический материал, который так или иначе втянут в генеральский пасквиль, весьма разнообразен, а ловля автора на идеологическом мошенничестве - процесс в потенции бесконечный. Поэтому поневоле приходится себя ограничить. И тут я использую подсказку самого генерала, связавшего оценку "причин коммунистической неудачи" прежде всего с "духовным космосом человека, которого уже нет среди людей семь десятилетий" (С. 28). Итак, оставляя многое в стороне, посмотрим, как изображает "духовный космос" Ленина Д. Волкогонов. Это тем более удобно, что во втором томе целая глава так и называется: "Духовный космос".

Прямо скажу, представление автора о "духовном космосе" Ленина более чем убогое. Так и хочется спросить генерала: либо он таков сам, либо он нарочно дурачит читателя?

Глава состоит из предисловия и четырех параграфов.

В предисловии обращают на себя внимание два утверждения:

1) "Но и семь десятилетий спустя мы не можем сказать и никогда, вероятно, не скажем всего, о чем думал пионер российского социализма" (Кн. 2. С. 230);

2) "...В духовном мире Ленина, личности выдающейся и крупной во многих отношениях, всегда доминировала и определяла основные грани интеллекта, чувства, воли идея преклонения перед революцией" (С. 233-234).

Оба утверждения беспомощны и выдают сугубо обывательское восприятие жизни и деятельности Владимира Ильича. Это подтверждается последующими "духовно-космическими" упражнениями Д. Волкогонова. Сами за себя говорят уже зазывные, детективно-альковные заголовки параграфов: Тайны интеллекта; "Роковой человек"; Пророк Коминтерна; Инесса Арманд.

Забавно, что из "Тайн интеллекта" мы не узнаем никаких тайн. Д. Волкогонов до тошноты мусолит заезженную "демократами" тему "неуважения" Ленина к буржуазным писакам, к тем, кого он называл "учеными приказчиками теологов", "высокомерного" отношения к большинству социал-демократических авторов; топчется на "абсолютной политизации его мышления", которая-де "вольно или невольно искажает почти все (в той или другой степени), что отражается в его мозгу" (С. 234, 235, 236). "Политическую флюсообразность ленинского интеллекта" (С. 288) генерал в первую очередь иллюстрирует отношением к классовым врагам пролетариата, распространяя его на мораль и право. Ничего такого, что не было бы хрестоматийно известно из советской и иностранной литературы, особенно о периоде гражданской войны, он не сообщает. Что же касается собственно "духовного космоса", откровенно лжет.

Д. Волкогонов за марксистские труды схлопотал в свое время степень доктора философских наук, но его компетентность в области именно философии либо близка к нулю, либо составляет отрицательную величину. Так, книгу Ленина "Материализм и эмпириокритицизм" он ставит намного ниже трудов Н. Бердяева. С. Булгакова, С. Франка, Л. Карсавина, Н. Лосского, Ф. Степуна, И. Ильина, О. Флоренского и других авторов начала XX века. При этом генерал ссылается на мнение парижского профессора В. Зеньковского: "Философские интересы Ленина сосредоточивались исключительно на вопросах философии истории..." (С. 244). Д. Волкогонов не может не знать двух вещей. Во-первых, изыскания в области философии истории, которая и в самом деле занимала центральное место в ленинских раздумьях, сами по себе бывают чрезвычайно плодотворны и не суть криминал. Во-вторых, в "Материализме и эмпириокритицизме" философия истории в отличие от большинства ленинских работ представлена в очень небольшой степени (последняя, шестая глава). Основное внимание там посвящено теории познания, отстаиванию в ней материалистических позиций, современному определению материи, анализу революции в естествознании на рубеже XIX-XX веков, обоснованию новой (по сравнению с обобщениями Ф. Энгельса) формы материализма. Но к чему пасквилянту эта правда?

Д. Волкогонов вслед за В. Зеньковским считает абсурдной, обесценивающей философские изыскания Ленина его приверженность марксистской методологии. Но на каком основании? Тщетно было бы искать доказательства у генерала. Он, подобно другому Герострату, А. Ципко, не утруждает себя соответственной работой.

"Поражает настойчивость Ленина доказывать, - пишет Д. Волкогонов, - что та философская школа, которая допускает существование религии, не является научной" (С. 245). А что - является? Почему? На это также нет ответа. Видимо, генерал, пренебрегая аргументацией, все же предпочитает скорее быть зачисленным в ''ученые приказчики теологов", чем разбирать вопрос по существу. Не думаю, чтобы доктор-профессор Д. Волкогонов не понимал разницу между знанием (наука) и верой (религия) (об этом, кстати, достаточно внятно говорится в "Материализме и эмпириокритицизме"), но почему он сегодня это скрывает, уяснить не могу. Обсуждение проблемы знания и веры имеет в науке многовековую историю. Споры эти всегда обострялись, когда общество начинало сбрасывать с себя оковы догматических предрассудков, когда обострялась идеологическая борьба, но о них у Д. Волкогонова ни полслова. Презумпция научной добросовестности, обычная среди ученых как профессиональных поборников истины, к нему, очевидно, не применима. Тут скорее срабатывает Ее Величество Конъюнктура, от которой зависит шкурный интерес карьеры, а уж ради нее генерал готов на все.

Ленинские "Философские тетради", по мнению Д. Волкогонова, имеют "еще меньшее значение", чем "Материализм и эмпириокритицизм" (С. 246). Смелость этого заявления достойна грибоедовского Скалозуба. Его современный последователь небрежной оценочкой отмахивается от фундаментальной проработки и переосмысления Лениным "Науки логики" Г. Ф. В. Гегеля и "Лекций о сущности религии" Л. Фейербаха, "Философии Гераклита Темного из Эфеса" Ф. Лассаля и "Метафизики" Аристотеля, работ Э. Геккеля, И. Дицгена, Г. Плеханова, А. Деборина, В. Шулятикова и многих других.

Невежество Д. Волкогонова в философии или же его недобросовестность доказывает одно простое наблюдение. В двухтомнике "Ленин" он ни словом не упоминает о такой гигантской составляющей "духовного космоса" марксизма, какой является диалектика, это "самое всестороннее, богатое содержанием и глубокое учение о развитии..." Генерал, видимо, придерживается "иной формулировки принципа развития", которую Маркс и Энгельс "считали односторонней, бедной содержанием, уродующей и калечащей действительный ход развития (нередко со скачками, катастрофами, революциями) в природе и в обществе" (Ленин В. Поли. собр. соч. Т. 26. С. 53-54). Совершенно чуждый, как выясняется, двухтысячелетней сократической традиции, в рамках которой передовое человечество билось над познанием противоречия как источника всякого самодвижения, он демонстрирует полное философское одичание, несуразный уже для времен Эразма Роттердамского и немыслимый в конце XX века обскурантизм. Вот уж поистине фельдфебель в Вольтерах!

Здесь не место перечислять те "черты диалектики, как более содержательного (чем обычное) учения о развитии", которые характеризует Ленин в статье для Энциклопедического словаря Гранат "Карл Маркс" (Там же. С. 55). Но нельзя не отметить развитие темы. Именно "Философские тетради" дают в этом отношении наиболее благодарный, многогранный материал. В них на базе истории мысли развивается диалектическая логика как методологический инструмент адекватного познания действительности, путь к истине. Трудно понять, почему Д. Волкогонова как вроде бы специалиста "не колышет" эта кардинальная философская проблема. Или лгать легче, чем исследовать?!. "От живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике - таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности", - формулирует Ленин направленность духовных исканий человечества (Там же. Т. 29. С. 152-153). Но генерал не удостаивает это положение никакого внимания. Ни соотношение диалектики вещей и диалектики идей, ни практика как критерий истины, ни включение жизни в логику, ни формулирование новых элементов диалектики, ни вывод о единстве логики, диалектики и теории познания, как и многое другое в философском ленинизме, Д. Волкогонов в "духовном космосе" Ленина "не замечает". Что же им сюда включается?

Лепя всяческие ярлыки вроде "классовой апологетики" и "социального расизма" (Кн. 1. С. 248), Д. Волкогонов облыжно аттестует Ленина "потребителем" культуры (С. 250). Для генерала он непостижимый "роковой человек", чья разносторонность ломает обычные мещанские представления. Случайно ли, упустив вклад Ленина в развитие материалистической диалектики и совершенно не разобравшись в его эстетических вкусах, Д. Волкогонов включил в главу "Духовный космос" два несомненно посторонних ее содержанию параграфа? Первый - о деятельности Ленина по линии Коминтерна, о материальной помощи ему со стороны Советской России. Второй - об отношениях Владимира Ильича с Инессой Арманд. И тему действенного пролетарского интернационализма, и тему взаимной привязанности двух незаурядных красивых людей (какое, собственно, ему до этого дело?) генерал смакует типично по-обывательски, причем видно и как он мучается. Сам жизненный материал жестко сопротивляется его очернительским потугам, и Д. Волкогонов не находит ничего лучшего, как закончить главу двусмысленной и по сути самоубийственной фразой: "Инесса Арманд - солнечное пятно в судьбе вождя русской революции" (С. 314). Кому, однако, не ясно, что солнечные пятна могут быть только на солнце?

Если с философской точки зрения Д. Волкогонов, как минимум, не понял Ленина, то, может быть, он разобрался с этой гигантской фигурой в плане историческом? Опять нет. Для меня теряет всякую ценность любой научный труд, в котором искажены факты. Так, по сути подыгрывая низменным националистическим настроениям, генерал делает акцент на смешении кровей в роду Ульяновых, навязывает читателю мнение, будто Ленин не был русским человеком. Особенно отвратителен шаманский пляс Д. Волкогонова вокруг национальности деда Ленина со стороны матери, А. Д. Бланка, с легко подразумеваемым антисемитским подтекстом. Однако именно в этом пункте придется генерала разочаровать. Как не было бы криминалом, если бы А. Д. Бланк действительно оказался евреем, так не подтверждаются и сведения о его якобы иудейском происхождении, сообщенные в конце 1924 года из архива Департамента полиции А. И. Ульяновой. Доказано, что произошло сознательное смещение биографий двух полных тезок и врачей - совершенно различных лиц, и об этом есть новейшие публикации (См.: Поиск. 1993. № 37; Аль-Кодс. 1994. № 11). Из них следует: А. Д. Бланк, отец Марии Александровны, матери Ленина, по данным Казанского архива, родился в православной купеческой семье, при Николае I находился на государственной службе и получил дворянское звание. Сруль (Израиль) Бланк из Житомира, с которым нянчится генерал, к семье Ульяновых не имел никакого отношения. Кому-кому, а уж "летописцу вождей" непозволительны подобные "ляпы", каким бы соблазнительным ему ни представлялся ожидаемый эффект.

Еще одна, совсем крошечная деталь.

Нечего доказывать, как Д. Волкогонов ненавидит Сталина. Свидетельство тому у меня под рукой - четыре тома тенденциозного труда "Триумф и трагедия" (В двух книгах, по две части каждая. М., 1989).

Казалось бы, генерал должен быть выдающимся, уникальным знатоком всего, что связано с делами его главной антипатии. Но и опять старуха не без прорухи. Сей "знаток", стремясь в своей новой книжке опрокинуть оценку Ленина Сталиным, прежде всего в лекциях (а не в лекции, как у Д. Волкогонова) "Об основах ленинизма" и брошюре "К вопросам ленинизма", пишет, что они составили, "в конце концов, сборник "Основы ленинизма"" (Кн. 1. С. 12). Однако это неверно. Сборника "Основы ленинизма" у Сталина никогда не было. Широко известен сборник "Вопросы ленинизма", выдержавший 11 (!) изданий (Последнее: М., 1952). И если наш "Вольтер" так легко перевирает название чрезвычайно популярной в свое время книги, возникают сомнение и казус - сомнение, читал ли он некоторые из упоминаемых источников вообще; казус, который настоящие историки-профессионалы не прощают. Да и в принципе, совместимо ли с именем столь плодовитого генерала-профессора-академика-"демократа"-философа-историка-карателя и пр. само понятие "профессионализм"?

Мне уже доводилось указывать на противоречивость утверждений Д. Волкогонова вплоть до прямого самоопровержения. Приведу наиболее типичный пример. Неоднократно генерал подчеркивает в качестве чуть ли не главной черты Ленина будто бы присущую ему страсть к власти. Но, чтобы не утратить доверие читателя, вынужденно оговаривается. "Власть для Ленина - это прежде всего диктатура, диктаторство, диктаторы. Но сам вождь... не был диктатором в распространенном понимании слова. Его интеллект был неизмеримо, допустим, выше интеллекта Сталина, и свою огромную власть Ленин осуществлял посредством гибкого механизма идеологических и организационных структур, которые создавала партия. Ленин предпочитал оставаться как бы в тени диктаторства. Но в его руках была диктатура партии" (С. 18-19). Д. Волкогонову страсть как хочется изобразить Ленина властолюбивым безумцем. Возможно, это личный генеральский замысел, - возможно, и некий социальный заказ. Но ни тема, ни историческая личность, выбранная генералом в жертвы, ему не по зубам и не по мозгам. Поэтому при всей велеречивости, нарочитой усложненности стиля в любом волкогоновском пассаже просматривается один и тот же старинный прием: он горячо целует своего героя в ланиту и тут же втыкает ему нож в спину. Люди давно знают, чья это мораль.

Увы, сей супертитулованный господин производит впечатление индивида, способного лишь прислуживать, но не думать. Владея невзыскательным, но бойким пером и имея неограниченный доступ к архивам, он создает специфический жанр мстительной историо-графомании, который, если и не запутает многих будущих исследователей, то, во всяком случае, доставит им немало хлопот.

Мыслить научно значит мыслить диалектически. А это требует от человека, претендующего на ученые труды, по меньшей мере четырех умений:

а) умения строжайше соблюдать правила формальной логики, которые легко усваиваются (при соответствующем упражнении методом решения логических и математических задач) из "Аналитик" Аристотеля и обширной учебной литературы, включая лучший, по-моему, в России "Учебник логики" Г. Челпанова (М., 1917, 1946, 1994);

б) умения на интуитивно-интеллектуальном уровне улавливать и вскрывать противоречия изучаемого объекта, различать и фиксировать противоборствующие стороны и стадии их взаимодействия, представлять и прогнозировать в общих чертах его последовательность и результаты;

в) умения мыслить парадоксально, то есть, доказательно придя к определенным выводам, обязательно выстраивать потом добротную цепь контрдоводов ("прокрутить все наоборот"), и, только убедившись в том, что эта цепь не смыкается, настаивать на своих выводах как окончательных;

г) умения после логической, через парадокс, проверки добытой истины приложить ее к практике и выверить истину ею.

По меньшей мере несерьезно прилагать эти требования к разбираемому здесь генералу. Его писания не соответствуют не только строгим критериям научной методологии и этики, но и известному наставлению Козьмы Пруткова: "Рассуждай токмо о том, о чем понятия твои тебе сие дозволяют" (Сочинения Козьмы Пруткова. М., 1959. С. 107). Не удивительно, что конечным итогом волкогоновского "творчества" может быть только конфуз.

"Определяющим качеством вождя, - пишет его превосходительство, - была огромная, фанатичная вера в коммунистическую Утопию" (С. 17-18). Пишет и лжет. Ленин никогда утопиями не увлекался и всю свою деятельность строил на трезвой почве современной науки. Становится даже жаль маэстро, который, при всех своих регалиях, так и не "усек" объективный всемирно-исторический характер становления общинных, коллективистски-интернационалистских начал, прежде всего технико-технологического и организационно-технического обобществления труда и производства, ныне стимулируемого научно-технической революцией. Для Маркса 1840-х годов "все движение истории есть, с одной стороны, действительный акт порождения этого коммунизма - роды его эмпирического бытия, - а с другой стороны, оно является для мыслящего сознания коммунистов постигаемым и познаваемым движением его становления" (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 116). А нашему "академику" это невдомек и спустя 150 лет.

На основании каких данных, спрашивал Ленин, можно ставить вопрос о будущем развитии будущего коммунизма? "На основании того, - следует ответ, - что он происходит из капитализма, является результатом действий такой общественной силы, которая рождена капитализмом. У Маркса нет ни тени попыток сочинять утопии, по-пустому гадать насчет того, чего знать нельзя. Маркс ставит вопрос о коммунизме, как естествоиспытатель поставил бы вопрос о развитии новой, скажем, биологической разновидности, раз мы знаем, что она так-то возникла и в таком-то определенном направлении видоизменяется" (Ленин В. Поли. собр. соч. Т. 33. С. 85).

Ни веры, ни фанатичности, ни утопизма в этом подходе нет. Утверждая нечто противоположное, Д. Волкогонов не добивается ничего, кроме демонстрации нищеты собственного духа. Оказывается, сам-то он "духовного космоса" не имеет. Как раз такие публичные мужчины, охотно комиссарившие и имитировавшие идеологические баталии от лица КПСС, пока та была правящей партией, - отнюдь не "духовный космос" Ленина, ими никак не освоенный! - и послужили важнейшей из искомых "причин коммунистической неудачи". И хотя нынче их духовная нищета, переориентированная на службу капиталистическому рынку как мнимой "вершине" социального прогресса, прилично вознаграждается долларами, им рано радоваться, ведь в генезисе общества это мало что меняет. Как известно, сребреники не приносят счастья, а утоленное на время чувство мести - покоя. Своим новым двухтомным чернокнижием генерал не остановил дрожание листьев осины и не опроверг коммунистическую идею. А это значит, что человечество не забудет, чем кончают иуды, и не позволит прекратить течение истории.

Р. Косолапов