Для того чтобы разобраться в особенностях экономического кризиса в Китае, необходимо – прежде всего – определить специфику его экономики и влияющих на нее факторов политической системы.

Ситуация такова: китайская экономика является переходной от социалистической к капиталистической и имеет экспортно-ориентированную модель роста. Сейчас Китай находится во второй фазе такого рода перехода, когда проводится снижение зависимости от экспорта за счёт развития вторичного внутреннего рынка. Причём модель реставрации капитализма выбрана консервативная и проводится под контролем консервативной части партийно-государственной номенклатуры. «Реформы» проводятся постепенно и «безопасно», без радикальной ломки всего и вся, без «шоковой терапии» – здесь в чём-то видна аналогия с белорусской моделью реставрации капитализма. Такое государство в некоторых аспектах всё равно продолжает существовать как надстройка социалистического общества, «диктатуры пролетариата в косвенной форме», поскольку приходится опираться на определённые политико-правовые и моральные нормы, отнюдь не капиталистические. Зачастую эти формы довлеют, на них постоянно делают оглядку, и государство во многом ведёт себя всё ещё как вороватый председатель колхоза, или продажный профсоюзный лидер, а не как управляющий помещика, холодно и жестоко проводящий политику кнута и пряника.

Китай, кроме того, обладает многими другими, в том числе уникальными, характеристиками, определяющими особенности китайского госкапитализма. Это всё ещё наполовину крестьянская страна, далеко не прошедшая период индустриализации, где инвестиции составляют порядка 50% ВВП. Страна во многом отсталая и технологически, и с точки зрения общественной «надстройки» – с недоразвитыми, далеко ещё не совершенными капиталистическими институтами. Это означает, что существуют значительнейшие резервы для роста, броска вперёд, но одновременно имеется возможность для гигантских откатов назад в те кризисные периоды, когда капитализм откатывается назад.

В полной аналогии с периодом 100-летней давности при Сун Ят-Сене, лидере «радикально-социалистической», а фактически мелкобуржуазно-демократической (речь идет о времени сразу после революции 1911 года, о чём подробно писал ещё Ильич в статье «Демократия и народничество в Китае» в 1912 г.), сегодняшняя китайская политика отличается тем, что, прикрываясь социалистической риторикой (красным коммунистическим флагом), внедряет самые чистые капиталистические отношения, проводит самую передовую буржуазно-демократическую политику по отношению, например, к земельным (или, скажем, к семейным) отношениям – сопрягая её с идеей централизации, единения нации, «собирания» страны в некий монолит. При этом достигается цель максимальной политической самостоятельности на международной арене, в значительной степени не свойственной другим развивающимся странам.

В результате мы видим, немыслимый в «не красных» странах, радикальный, «последовательно-буржуазный» капитализм, без тянущих его вниз докапиталистических пережитков.

На этом фоне смешными выглядят заявления отдельных «исследователей» о том, что китайская специфика есть «длительное влияние феодальных традиций» вкупе с отдельными политическими и экономическими пережитками социализма.

До самой середины 2008 года китайская экономика демонстрировала устойчивый рост ВВП на уровне примерно 9-10% годовых. Казалось, ничто не могло поколебать быстрый экономический рост азиатской сверхдержавы. Так называемый «азиатский» кризис 1998-го года вообще никак её не затронул: рынки сбыта не сокращались, условий для бегства капиталов не было, а финансовый и валютный рынки настолько контролировались государством, что не могли быть расшатаны. Всё изменилось в 2008-м году, когда кризис ударил в первую очередь по рынкам сбыта Китая, по развитым странам Запада.

Рецессия 2000-2001 годов была незначительной, непродолжительной, охватившей только отдельные страны, причем специфической по своей структуре. Вследствие этого она никак не затронула рынок сбыта китайских товаров. Нынешний же кризис, – вызванный как раз тогдашней политикой правительств развитых стран по выходу из рецессии методом надувания финансового пузыря, – оказался всеобщим, глубоким и продолжительным. Он не мог не отразиться на спросе даже на дешёвые китайские товары. Поэтому Китай не мог избежать влияния такого кризиса.

Катастрофический обвал спроса привёл к тому, что начали закрываться фабрики. Сезонных рабочих отправляли обратно в деревню, где безработица давно достигла, по некоторым оценкам, 20%. Часть предприятий переориентировалась на внутренний рынок. Но немногие смогли это сделать. Ибо нельзя в одночасье перестроить заводы, институты, лаборатории, материальные условия труда. Китайская экономика патологически завязана на экспорт – и не потому, что в Китае нет культа потребления. В Китае ещё тот культ потребления, но отсутствие здравоохранения и пенсий толкает людей к сбережению средств – что в конечном итоге и является, вместе с нищетой, главным фактором капиталистического роста. Да и не может внутренний рынок Китая проглотить миллиарды, например, мягких игрушек – а если и мог бы, то это всё равно никак не помогло бы, не создало бы предпосылок к дальнейшему росту – для которого нужны не игрушки, а валютная выручка, стимулирующая приток технологий и других необходимых ресурсов. Это – экспортная модель развития, и чтобы от неё избавиться, нужно несколько десятилетий зрячей и целенаправленной политики.

Даже Япония завязана на экспорт, несмотря на гигантский внутренний рынок, второй по величине в мире. Всё дело в том, что никакой – даже очень большой – внутренний рынок не может служить локомотивом экономического роста, постоянно воспроизводящим рабочие места – в условиях экспортной модели. Он, всего лишь, может быть – в условиях экспортной модели – большой подушкой безопасности, защищающей от колебаний внешней конъюнктуры. Вот и превратилась японская экономика, за 15 лет правительственных расходов и прочих «пакетов стимулов» – при стагнирующем экспорте – из самого большого кредитора в самого большого должника.

Китайцы понимают это, и делают всё возможное из того немногого, что они могут сделать – из кожи вон лезут, чтобы их «империалистические враги» – смешно подумать – побыстрее вышли из кризиса. А не выйдут – значит, прекратится рост, начнутся социальные волнения, и рухнет нынешняя политическая система Китая, как карточный домик.

Ничего собственно социалистического, вторгающегося в капиталистические отношения, в государственном вмешательстве в стимулирование экономики нет. Например строительство мостов как мера поддержки экономики проводится в той же Японии в течение 15 лет.

Масштабы этого вторжения в Китае – относительно величине экономики – оказались действительно велики. Но это стало возможно из-за значительных резервов – как и то, что у китайских капиталистов больше денег, и банкротятся они реже, что тоже, вообще-то, является следствием передовизны определённых буржуазных отношений.

Нет ничего социалистического и в структуре расходов – транспортная инфраструктура модернизируется исключительно для стимуляции торговой активности буржуазии. Конечно, государство сделало всё возможное, чтобы безработица не росла, чтобы не было волнений. Оно не ограничилось подачками, да «спасательными мероприятиями» для банков, как на Западе, или в России. Это, опять же, объясняется в основном тем, что раздавать подачки в бедной стране – достаточно дорогое удовольствие, а в странах с высокой заработной платой и низкой интенсивностью труда подчас выгоднее и подачки раздать, чем производство субсидировать.

Не может считаться пережитком социализма и государственное присутствие в некоторых отраслях производства (оно есть, например, в России, где анти-социальность государственного строя носит гораздо более явный характер).

«Пережитки социализма» влияют на кризис только косвенно, потому что ими обусловлен сам радикальный характер китайских капиталистических отношений (сводящий к минимуму, например, губительное расшатывание экономики получателями земельной и прочих рент). Влияют на кризис и «обременённость» некоторыми социальными обязательствами 159 крупных государственных предприятий, которые ещё не удалось приватизировать. И проявляются эти пережитки не в характере антикризисных мер, а в самих масштабах кризиса. Характер государственного присутствия в экономике, и характер государственного вмешательства в кризис оказывается «менее рыночным», если так можно выразиться. Это в значительной степени искажает диспропорции, играющие роль при кризисе. Взять, хотя бы, отсутствие такого значительного пузыря цен на недвижимость, который лопнул в России. В некоторых странах это во многом усилило, или даже спровоцировало кризис перепроизводства. Но земля в Китае принадлежит государству и, кроме того, государство активно выделяет земли под строительство – в том числе и социального жилья.

Но вернёмся к ситуации осени прошлого года. Падение экспорта (а он составлял тогда примерно 40% ВВП и ещё 20% ВВП составляло производство средств производства для экспортного сектора) усугубилось тем, что крупные города и прибрежные регионы Китая давно аккумулировали в себе тенденции азиатского кризиса 1998 года. Конечно, правительство извлекло уроки; оно не ослабляло надзор за финансовыми институтами, за валютным рынком, старалось не допустить перегрева экономики, надувания пузыря. И тем не менее, в какой-то определённой мере пузырь всё-таки был надут, и этот пузырь лопнул. Взять хотя бы обрушение цен на недвижимость на 40-60% в экспортных регионах, и многочисленные проблемы, с которыми столкнулись банки. Но поскольку в центральном Китае за последние 10 лет уже в значительной степени выросло производство на внутренний рынок, которое, кроме того, простимулировала правительственная программа в полтриллиона долларов, плюс отсутствие здесь кредитного пузыря – государству довольно легко удалось переломить эту тенденцию за счёт накачивания банковской системы деньгами. Однако вместо выздоровления экономики такая монетарная политика привела, к надуванию нового пузыря – только 10% кредитов пошли в реальный сектор, а остальное – в спекуляцию. К примеру, цены на шанхайскую недвижимость к сентябрю 2009 года практически вернулись на докризисный уровень, а ведь это совершенно не отражает положения дел в реальной экономике.

Правительство, по-видимому, должно скоро понять это. Оно ужесточит кредитную политику, чтобы не провоцировать «дутый» рост, но это приведёт к ещё большему замедлению общего экономического роста с 7-8% до – скажем – 4%. А дальше – если кризис в наиболее развитых странах затянется – рано или поздно ослабнет эффект от инфраструктурных расходов правительства, и рост ещё больше замедлится, если вообще не перейдёт в спад.

В. Тушканчиков