3.    Потребности и социализм

По какой технологии, какими методами удовлетворяются потребности в товарах и услугах, соответствующих «частным» видам благ, при социализме?

Начнём с элементов социализма собственно при капиталократии с сохранением рынка. Всем известно, что общественные потребности могут учитываться и при ней, путём интернализации (от слова internal-внутренний,) т.е. привнесения извне вовнутрь, в поле решений самой фирмы относительно максимальной прибыли, этого «общественного» ранжирования потребностей, путём изощрённой налоговой системы. Эта система считает полезный (или вредный) эффект от каждого свойства продукта, а затем регламентирует либо изъятие прибыли от причинения вредного эффекта в виде налогов, либо субсидирование убытков от внедрения свойств продуктов, несущих полезный эффект для общества. Эта система хороша тем, что оставляет прибыли шанс там, где она не входит в противоречие с общественным эффектом; при этом имеет место децентрализация, которая может быть полезна тогда, когда «фирме лучше видно», какие решения принимать. Однако такая система может помочь учесть лишь наиболее значимые общественные эффекты (в противном случае нужно будет прописывать миллиард налогов и субсидий), в то время как учёт прибыли и децентрализация при принятии решений там, где они могут быть нужны, вполне реальны и возможны даже и при социалистической системе планирования, что тоже представляет из себя известный факт. То есть, такая система представляет собой лишь временную экономическую уступку капитализма, чтобы потом возвращать уступки обратно вместе с катастрофическим кризисом перепроизводства, по мере отступления системы перераспределения на фоне накопленных ошибок капиталистического децентрализованного планирования.

Первый уровень – когда национализации практически ещё не было, кроме банковской сферы, земельной собственности (включая воды, недра, и т.д.), оборонного комплекса, наиболее значимых видов связи и коммуникаций, а также некоторых других отраслей, без овладения которыми осуществление системы трудовластия немыслимо вообще. Рабочий контроль реализован практически повсеместно, также действует и соответствующая схема прямых налогов, но всё производство происходит по законам капитализма, и механизм удовлетворения потребностей (за исключением особо насущных, таких как хлеб или обогрев) ничем не отличается от того, что было при капиталовластии. При этом никто, разумеется, не гарантирует, что это «исключение» при особо неблагоприятных условиях не распространится на значительную часть экономики, если не на всю экономику, и она не окажется мобилизованной целиком и полностью на хлеб, обогрев и оборону. Естественно, что ничего специфически «коммунистического» в этой мобилизации нет, за исключением некоторых аспектов, связанных с практической реализацией трудовластия, в отличие от того, как эта мобилизация выглядела бы при капиталовластии.

Однако уже в этот период, ещё полностью капиталистический период с точки зрения экономической организации производства, происходят важнейшие процессы, которые влияют на потребности как таковые, и которые предопределяют в корне дальнейшую судьбу всех субъектов экономики.

Во-первых, объявляется беспощадная война индустрии порока, индустрии обмана, индустрии запугивания и распространения болезней общественного сознания, криминального террора, и прочим капиталистическим «производствам», которые ничего общего с удовлетворением потребностей не имеют, а только разлагают производительные силы и развитие человека как конечной цели этих производительных сил. Во-вторых, помимо земельной собственности, национализируются и прочие естественные общественные блага, в том числе видимые объекты, городское пространство, которые должны теперь работать в интересах всех, и понятно, что, например, такой факт как повсеместное засилье рекламы с этим принципом несовместим. Это относится и к некоторым другим факторам потребностей, но мы сейчас не будем на них подробно останавливаться.

Второй уровень – это некое подобие государственного капитализма, обременённого некоторыми социальными гарантиями, с практически не существующим ещё централизованным общенародным многолетним планированием (за исключением наиболее стратегических отраслей, таких как энергетика), отдельными мало согласованными общественными кампаниями (как ликбез или санитарные кампании), значительным присутствием мелкого и среднего частнокапиталистического сектора (за исключением так называемых «командных высот экономики»), повсеместным хозрасчётом и ориентированностью даже государственных предприятий на рентабельность и прибыль, но с ценовым регулированием, учитывающим трудовую теорию стоимости. Понятно, что рыночное ценообразование, т.е. отклонение цены от стоимости и установление её фактически на основе готовности платить при данном объёме производства, первым делом сворачивается для наиболее общественно значимых товаров, в то время как удовлетворение «потребностей вкуса» регулируется ещё в основном «рыночными» ценами. По мере усиления планирования, рыночная цена не служит уже более таким регулятором наращивания объёмов производства, как раньше, и необходимость в переводе реального дефицита в скрытый дефицит, что делает капитализм путём задирания цены выше стоимости, отпадает.

При этом интенсивно сворачивается капиталистический рынок труда, безработица постепенно уничтожается, прирастают общественные фонды. От прямых налогов трудовластие переходит к косвенным, используя «командные высоты в экономике». За счёт этих налогов беспощадной рукой конкуренции мелкий частный сектор методично и последовательно отодвигается на обочину.

А как же в плане потребностей? Удовлетворяются ли они, как и прежде, по-капиталистически, или каким-то новым способом?

Очевидно, что на данном этапе существуют определённые стимулы к исследованию и учёту основных сознательных запросов потребителей как на низовом уровне (непосредственный контроль и выборность комитетов потребительских союзов), так и на высшем (прибыльность отраслей) – а что касается государства, то оно здесь в основном озабочено витальными нуждами, для обеспечения которых не требуется серьёзной обратной связи. Наука теперь выходит за пределы обеспечения выживания рабочей силы на время её продажи – социалистической революции, чтобы развиваться, приходится ставить науку на службу обеспечению потребностей развития. И на службу потребителю, наконец, тоже ставится наука – учитывая приоритет духовного развития и ликвидацию капиталистического попечительства в ней. Но вряд ли у потребительских союзов имеются какие-либо стимулы исследовать их подсознательные потребности, чтобы потом ранжировать их в соответствии с каким-либо критерием важности и проводить соответствующие «информационные кампании» среди населения. Хотя вполне вероятно, что такой стимул имеется у государственных трестов, которые – хотя в отсутствии рынка капитала не смогут подкрепить данные действия серьёзной оплатой и технической поддержкой – вполне могут проводить в прессе определённые кампании, хотя они будут такими же рассогласованными и предубеждёнными в сторону ранжирования потребностей исходя из выгод производителей, как и маркетинговые кампании капиталистов.

Что же касается центрального аппарата, то он на данном этапе озабочен в основном социальной рекламой, и не вмешивается в потребление частных благ.

На третьем уровне развития социализма, элементы капитализма ещё более вытесняются. Долгосрочное централизованное планирование выходит на первый план. Самостоятельность отраслевых «трестов» упраздняется, закон стоимости применительно к непотребительским товарам уже утрачивает силу, краткосрочная рентабельность предприятий применяется только там, где этого требует генеральный план. «Привязка» управленческих зарплат к рентабельности и прибыли (аналог выдачи управленцам акций) постепенно заменяется системой премирования (но опять же, исходя из капиталистических показателей). На низовом уровне постепенно отмирает сдельная оплата; система премирования также распространяется и на рационализаторство «снизу». Общественные фонды наращиваются и постепенно становятся общедоступными, укрепляются социальные гарантии, развивается «социально-ориентированное общество». Цены на товары первой необходимости резко снижаются, закон стоимости применительно к ним постепенно отмирает. Начинается «революция свободного труда».

Как изучаются потребности, как оказывается на них влияние, и что выступает мотивирующим фактором на данном этапе? Надо признать, что ничего специфически социалистического, в плане удовлетворения потребностей в частных благах, и на этом этапе нет. Просто если раньше сигналы от потребительных обществ шли к трестам и «играли» на их заинтересованности в прибыли и продажах, то теперь этот стимул исчезает и они должны апеллировать либо к тем, кто находится в центральном плановом органе, либо к отдельным управленцам, чей «успех» зависит от возможности выполнения плана. Существует ли автоматическая гарантия, что эти сигналы дойдут до адресата? Да, существует, ведь сбыт и рентабельность нужны как центральным плановикам, так и отраслевым управленцам. Если по решению Центрального Совета система премирования как тех, так и других будет включать в себя указанные показатели в качестве основы для начисления премий и моральных поощрений, то сигналы пойдут и дойдут – неправильно спланировавшие объём плановики столкнутся с тенденцией к падению долгосрочной общегосударственной рентабельности, а неправильно спланировавшие ассортимент производители – с невозможностью выполнить план продаж. И то, и другое ударит их всех по карману.

Весьма противоречивым, однако, выглядит на данном этапе вопрос с выявлением «подсознательных потребностей», ранжированием их, и должным информационным воздействием на потребности. С одной стороны, в связи с тотальной централизацией и долгосрочным планированием появляется возможность избавиться, наконец, от рассогласованных «давлений» на потребности, чтобы один потребительский эффект не вторгался в другой. С другой стороны, не отменена ещё «рентабельность» экономики в целом, а, следовательно, возможны и «предубеждённые» акции со стороны производителей, стоящих перед планом и под давлением из центра, которому необходимо эту рентабельность показывать. Мне кажется, что в этих условиях ложится дополнительная нагрузка на административные комитеты и комиссии как региональных потребительских союзов, так и различных «обществ, строящихся по интересам» - спортсменов, охотников, рыболовов, юных техников, и т.д. Комитеты обязаны создавать отделы, занимающиеся научным планированием будущих потребностей их членов, а комиссии – поощрять «рационализаторство» плановиков, сидящих в этих отделах, на основе подсчёта потребительского эффекта.

В результате в каком-то центральном органе печати выводы и мнения региональных и «отраслевых» демократических потребительских институтов относительно того, что должно подхлестнуть потребительский эффект, должны согласовываться с «предубеждёнными» пожеланиями озабоченного рентабельностью коллективного производителя, и, только после тщательного анализа связей между потребительским эффектом и эффектом рентабельности, подаваться в виде «информационных кампаний» на суд широкой публики, которая уже этот «синтез» пожеланий довершит, исходя из личных мнений.

К сожалению, возможен и такой вариант событий: потребностью общества становится «мобилизационный» рост любой ценой и вне зависимости от «вкусов потребителей». Тогда стандарты в части изучения и влияния на потребности в частных благах начинают напоминать монополистический капитализм. С точки зрения экономики в целом это выражается в том, что премирование в привязке к результату как управленческого, так и простого труда приобретёт значительные масштабы, прежде чем начнёт сходить на нет; за счёт же премий удовлетворяются «потребности вкуса» премируемых, формируемые исходя из потребностей роста, из потребностей возрастания стоимости, накапливаемой в общественной собственности; «низовая инициатива» потребительных обществ, таким образом, неизбежно вступит в противоречие с целями производства. Даже потребности в общественных благах в таком случае должны будут удовлетворяться не на основе «сигналов снизу», а в основном исходя из государственных нужд . Прогноз по потребительским обществам тогда весьма неблагоприятный. Возникнет соблазн навязать им самим план продаж «во что бы то ни стало». Потребительские общества, конечно, не смогут противостоять общественным потребностям накопления, и могут оказаться расформированными в качестве демократических образований с низовой инициативой: с неизбежной атомизацией покупателей, у которых требуется «абсорбировать их покупательную способность», и беспомощностью их перед производственной монополией, что в дальнейшем – после выравнивания доходов и повышения роли потребления частных благ – может сыграть с экономикой злую шутку в плане обратных связей. Правда, «проводникам соцнакопления» придётся «стелиться» перед покупателем и идти на различные ухищрения, что будет очень напоминать сектор крупной капиталистической торговли. Любители «навязчивого сервиса» будут очень рады. Мы рассмотрим это в дальнейшем на примере СССР.

Наконец, на четвёртом уровне – на который ступали, но так, к сожалению, твёрдо и не наступили в Советском Союзе – элементы капитализма должны потерпеть полное и окончательное поражение. Использование таких показателей как рентабельность, прибыль, вал, и привязка к ним управленческих поощрений должны утрачивать своё значение, и уступать более тщательному изучению полезных эффектов. На низовом уровне такие капиталистические элементы как сдельщина и т.п. должны полностью отмереть. Это обеспечивает большее товарищество в деле производства, бескорыстную помощь и реальное социалистическое соревнование. Господствует распределение по затратам рабочего времени, сопровождающееся процессом быстрого отмирания аппарата управления и контроля за трудом – вместо них применяются горизонтальный контроль, в том числе при помощи СМИ, и расширяющееся самоуправление. Ускоряться должен и процесс «расспециализации» - универсализации людей в плане специальностей на основе всестороннего образования, развития и культурного роста, чего невозможно добиться при рабочем дне в 6 или более часов (см. И.В. Сталин, «Экономические проблемы социлизма в СССР»). Хотя разделение труда в плане разделения производственных функций продолжает нарастать, разделение труда между людьми слабеет, потому что люди всё больше предпочитают менять род занятий, исходя из своих внутренних потребностей, а не из приобретённой узкой специализации. При этом происходят и дальнейшие тектонические сдвиги: «революция свободного труда» набирает силу, нарастает противоречие между распределением по потребностям и распределением по труду в сфере прибавочного продукта, резко падает спрос на предметы роскоши и товары деградационного спектра.

В деле удовлетворения потребностей на этом уровне должна произойти реформа, окончательно уничтожающая остатки капитализма и здесь, в деле «маркетинга». От такого косвенного показателя как долгосрочная общая рентабельность, которая и так уже давно подрывается политикой субсидий, наценок и общественных благ – политикой, связанных с намеренным отклонением цен от стоимостей – в деле потребления следует окончательно переходить к прямому согласованию долгосрочного суммарного (или общественного) полезного эффекта, который и так уже вовсю учитывается при разработке этой политики, с общественными затратами в каждой сфере производства. То есть, к наложению ранжирования с точки зрения натуральных затрат и ранжирования с точки зрения натуральных выгод, предварительно проанализированных на низовых уровнях.

Потребительные сообщества, на мой взгляд, здесь должны будут окончательно выдвинуться на первый план. Поскольку никаких косвенных сигналов плановикам они теперь, с упразднением рентабельности и прибыли, послать не могут, то их пожелания должны напрямую включаться в центральный план. А насколько хорошо центральные плановики справляются с работой, должны теперь решать тоже не абстрактные полукапиталистические показатели эффективности. Принимать решения относительно поощрения плановиков должны (исходя из расчёта долгосрочного полезного потребительского эффекта на основе потенциально сэкономленного гражданам труда и других видов ресурсов) именно потребительские союзы, представляющие «наверх» свои собственные просчитанные на основе этого эффекта планы. Это должно касаться как реальной индустрии, так и «индустрии воздействия на потребности». Рядовые потребители, в свою очередь, должны спрашивать либо с них, либо напрямую с плановиков – что сделать, согласитесь, технологически вряд ли возможно.

Совершенно не значит, конечно же, что стимул оценивать потенциальный потребительский эффект имеют только те, кто надеется практически весь этот эффект извлечь и съесть – а контролировать и проверять лишь на основе того, сколько его в реальности было съедено. Это вполне могут делать люди и ассоциации на основе своих собственных ощущений – не субъективных, конечно, а сверенных друг с другом и с научными данными. В основном для этой цели и существуют при социализме СМИ.

Теперь о том, что касается подсознательных потребностей. Кому нужно выяснять и будить их? Нужно ли это самим людям при социализме? Да, безусловно, и соответствующие службы должны быть как на локальном, так и на глобальном уровне. Так что, помимо генерального плана по изучению спроса, необходим генеральный план по выявлению потенциальных потребностей и воздействию на них – исходя из максимального полезного эффекта и построения более совершенного общества с более совершенными потребностями. В деле того, насколько эффективно достигается первая цель, контроль достаточно осуществлять низовым союзам, опирающимся на специализированные экспертные группы; в деле второго, не обойтись без влияния передовых политических движений и прогрессивной общественности.

Последний указанный период должен оказаться наиболее длительным из всех рассмотренных нами.

4.    Потребности и «реальный» социалистический опыт

Понятно, что эта схема не является и не может являться универсальной, но в неё более или менее вписываются не только все имевшиеся по сей день успешные действия по преодолению капиталистического варварства и замену его на новые, более совершенные отношения, – повлекшие за собой, в той или иной степени, использование производительных сил в интересах всех людей и переход к свободному, не требующему стимуляции никакой «кроличьей морковкой», труду, – в неё также вполне «попадают» и социальные эксперименты по возрождению этого варварства в Восточной Европе и в Азии. Давайте рассмотрим, как в описанную нами схему укладывается реальный опыт социалистического строительства в Советском Союзе.

Основное направление, начиная с первых же дней советской власти – курс на построение экономики как сети производственных и потребительских коммун. В городах, оставшиеся ещё от капитализма потребительные общества, или потребительские кооперативы (см. декрет Ленина о потребительных обществах от 1918 года), национализируются в 1919 году, и играют большую роль в карточной системе военного коммунизма. Тогда же практически всё городское население оказывается вынужденным вступить в эти общества. В условиях разрухи и тотального дефицита, простейший механизм карточного распределения вполне справляется с задачей удовлетворения потребностей.

С приходом «новой экономической политики», сеть потребительских обществ высвобождается из-под государственного контроля – членство становится добровольным. Наряду с ними и с государственной торговлей действует частная торговля. Таким образом, чётко выделяются три ветви торговли – государственная, кооперативная и частная.

В этот период особенно очевидно проявляются все преимущества и недостатки различных видов торговли. Например, государственная торговля могла удовлетворить запросы только там, где обратной связи не требуется, ибо и так понятно, что покупателям нужно. Это позволяло обеспечивать население товарами по ценам, соответствующим их трудовой себестоимости. Конечно, это могло вызывать очереди, но цены, по сравнению с частными лавками, были ниже в два раза, а то и более. Кооперативная торговля также не предусматривала никакой прибыли, так что цены и там были на уровне государственных магазинов. Конечно, она порой тоже страдала от плохой организации, сложной системы платежа и перманентной нехватки продавцов. Некоторые кооперативы даже были вынуждены продавать свой товар частным владельцам, которые потом втридорога перепродавали его.

Мелкая, да и средняя частная торговля всегда реагирует быстрее на запросы потребителя. Но, как любят говорить экономисты, «за всё надо платить». А в отличие от Запада, где «мелкий бизнес» прикармливался и прикармливается доходами от колониального и неоколониального грабежа, в СССР в этот период действует реальное «равноправие форм собственности» – частную торговлю не субсидируют, а наоборот, заставляют платить за пользование общественными благами. Образованный в 1924 года Наркомат торговли осуществляет это посредством сложной и хорошо проработанной схемы косвенных налогов на транспортные и прочие услуги. Это относится как к мелкой оптовой, так и к розничной торговле. Как бы усердно ни работала мелкая частная торговля за свою прибыль (составной частью которой всегда, не надо забывать, является обман), предоставляя покупателям различные коммерческие удобства, всё это приводит к тому, что нэпманская торговля конкуренции с советской торговлей не выдерживает, и год за годом сокращается. Процесс происходит под пристальным наблюдением таких видных экономистов как Е.А. Преображенский, Н.И. Бухарин, С.Г. Струмилин. Уже к 1928 году частная торговля в Советском Союзе практически полностью вытесняется.

При этом не стоит думать, что советская торговля в этот период не предусматривала никакой обратной связи между производителем и потребителем. Потребительные общества не могли быть равнодушными к пожеланиям своих членов. Назначались так называемые административные комитеты, которые обязаны были прилагать усилия к изучению запросов своих членов. Спрос предсказывался, помимо прочего, на основе предыдущих продаж и ожидаемого изменения в доходах. Эти запросы и пожелания аккумулировались на уровне кооперативных союзов, откуда передавались государственным трестам. Поскольку тресты действовали на основе хозрасчёта и обязаны были показывать в качестве результата прибыль, то кооперативная сеть, таким образом, оказывала определённое влияние на такие аспекты экономического планирования как качество, ассортимент, и предложение новых продуктов на рынок – даже в условиях регулирования цен. Это приводило к тому, что запасы непроданных товаров в этот период на складах практически не накапливались, а дефицит более или менее устранялся по мере способности производства адаптироваться к потребительским запросам.

Сильно меняется дело, начиная с 1928 года. Следует отметить две основных тенденции в этом периоде. С одной стороны – это окончательное вытеснение частного сектора и капиталистических отношений, усиление централизованного планирования (вводятся пятилетние планы) в противоположность былой самостоятельности государственных трестов и их ориентированности на отраслевую прибыль. Производство теперь в большей степени ориентируется на центральный план, а не на рентабельность отдельных трестов. С другой стороны, централизованная общенародная собственность в некотором смысле слова сама приобретает черты капитала, ибо план подчиняется в основном задачам накопления, – за вычетом, разумеется, в определённые общественные фонды, – а значит, производства в противовес потреблению. Планирование теперь полностью подчиняется центральному аппарату государства, который сохраняет за собой большинство решений, принимая их исходя из наиболее насущных государственных нужд. Согласование ведётся только с региональными плановыми группами и промышленными министерствами. Не обходят все эти процессы стороной и сферу удовлетворения потребностей, механизм исследования и воздействия на них. Частное потребление, как и премирование труда (начиная от физического и кончая управленческим), начинает подчиняться этой плановой схеме. Потребительные общества фактически национализируются. Из инструмента формирования плановой политики они превращаются в инструмент её реализации. Этот процесс развивается с 1928 по 1950-й годы, но продолжается и далее, несмотря на то, что начинает себя исчерпывать.

Первый пятилетний план (1928-1932гг.) характеризуется значительным упрощением системы торговли. В обиход вновь входят карточки. План по валу задаётся из центра, в то время как решения по ассортименту оставляются за производителями, но, из-за отказа от механизма прибыли, влиять на них можно только посредством «информационного давления» - через прессу, «книги предложений», и т.д. Из-за растущих доходов населения, от которых значительно отстаёт производство товаров народного потребления, проблема дефицита резко усиливается и решается только благодаря карточной системе. Зато в условиях преобладания спроса над предложением, магазины не особенно сталкиваются с проблемой непродаж.

Этот период определяется в целом снижением пресловутой «клиентоориентированности». Расширяется производство продукции стандартного качества, не слишком-то вдохновляющей своим дизайном. В условиях дефицита и очередей производители не очень-то оказываются озабоченными механизмом обратных связей. В этом можно сколько угодно упрекать социалистическую экономику, но не надо забывать, что примерно то же самое происходит в первой половине 20-го века и на «клиентоориентированном» Западе. Просто производительные силы и распределение доходов не позволяли монополиям извлекать дополнительную прибыль благодаря расширению ассортимента – снижение себестоимости посредством стандартизации было гораздо более прибыльным решением. Не надо забывать, что в этот период в Советском Союзе реальный гуманизм в плане потребления концентрируется на общественных фондах – клубы, секции, кружки. Потребление же частных благ – потребительских товаров, удовлетворяющих частные потребности – рассматривается не более как составляющая рабочей силы, придаток к соцнакоплению – чтобы поддерживать выживание, развитие, минимальный психологический комфорт и работоспособность основной массы работников: они достаточно хорошо известны, имеют узкий диапазон, и легко предсказываются исходя из числа печатаемых карточек. Кроме того, существовала ещё одна цель – «абсорбировать» покупательную способность «стахановцев», высокооплачиваемых спецов и хозяйственников, но и для этого ни плановикам, ни производителям не приходилось уделять время разработке новой продукции. Поскольку покупатели были готовы «проглотить» всё, что угодно, не было и смысла уделять повышенное внимание исследованию рынка, продвижению товаров, рекламе, и различным «ухищрениям» при продаже. Во второй пятилетке ситуация меняется: предложение потребительских товаров растёт, карточки отменяются, для планирующих органов при старой системе становится затруднительным предсказывать, будет ли покупательная способность «абсорбироваться», или нет. Увеличивающиеся запасы товаров на складах и денег у населения однозначно начинают бить по рентабельности экономики в целом. В 1934 году Сталин произносит свою известную речь о том, что товары, вообще-то говоря, имеют конечной целью быть потреблёнными, а не производятся ради самого производства. Он отмечает как недостатки в системе распределения, так и безразличие производителей к спросу на разнообразные товары и к другим требованиям покупателей.

Интересно, что четверть века спустя подобную же стратегию «клиентоориентированности» озвучивает и президент Кеннеди в одном из своих выступлений. Это указывает на то, что социалистическая и капиталистическая экономики на определённых этапах могут сталкиваться с одними и теми же задачами, связанными с накоплением – ведь благодаря реформам Рузвельта и связанным с ними ростом благосостояния средних слоёв пролетариата и полупролетариата, американские монополии к началу 60-х столкнулись с невозможностью извлекать и далее максимальную прибыль на основе снижения издержек посредством стандартизации, а вынуждены перейти к дискриминации покупателя посредством диверсификации качества и цен. При этом вряд ли стоит думать, что кто-либо из лидеров был всерьёз обеспокоен величиною потребительского эффекта. Американский истеблишмент интересовал максимум прибыли монополий, советское правительство – темпы индустриализации. Но и у тех, и у других это «выходило» под таким соусом, как будто «производители должны лучше учитывать потребности».

В результате всего этого в СССР во второй половине 30-х годов начинают внедряться элементы самой что ни на есть «западной» системы маркетинга – подгоняемые планом по объёму оборота, монополии вынуждены прилагать максимум усилий по изучению желаний потенциальных покупателей: появляется реклама, доставка товаров и деликатесов на дом, и т.п.

Далее, в 1940-х годах, ситуация развивается по спирали: сначала война заставляет вернуться к ситуации начала 30-х (рост доходов, уменьшение производства ТНП и, как следствие, возврат к карточной системе), а затем возвращается ситуация второй половины 30-х годов, с поправкой на условия холодной войны. В начале 1950-х ситуация, однако, меняется: несмотря на беспрецедентные оборонные траты и приоритет общественных потребительских фондов над частными, происходит рост благосостояния простых рабочих и колхозников на 10% в год начиная с 1950 года, выравнивание доходов в связи с постепенным отказом от буржуазных методов стимулирования труда и управления, соответствующий рост производства потребительских товаров (в первую очередь продуктов питания), что начинает создавать потребность в отбрасывании буржуазных методов решения потребительского вопроса на основе «всеобщей рентабельности». Покупатели становятся придирчивыми, государственная распределительная система не справляется с растущими запасами товаров, планируемых «от достигнутого» и с приоритетом производственных условий над потребительскими.

Однако правительство не решается переходить к следующему этапу – прямому согласованию потребительских и производственных условий. В 1953 году предпринимаются некоторые попытки ввести «генеральный план по исследованию спроса», но они отбрасываются по техническим причинам, усугубленным многолетней подавленностью потребительских союзов и прочих органов низового планирования, на возобновление деятельности которых правительство не хочет идти идеологически. Оно предпочитает иметь внизу атомизированных субъектов. Правительство, наоборот, начинает усиливать эксперименты по «впихиванию» товаров «западными» методами – больше рекламы, скидок, «нагрузок», навязчивого «комфорта» при покупках, более специализированные магазины, и т.д. Воскрешаются исчезнувшие в начале 30-х торговые марки и дифференциация. Наконец, в 1959 году даже появляется такой инструмент как потребительский кредит. До конца 50-х система ещё худо-бедно, но справляется с ситуацией.

Усугубляется дело в самом конце 50-х, когда укрепившееся ревизионистское руководство, по сути мелкобуржуазный режим, явно берёт курс на «капитализацию» структуры народного потребления. Приоритет общественных фондов сменяется «индивидуалистическим утилитаризмом» – наряду с товарами, удовлетворяющими «потребности вкуса», быстро развивается выпуск товаров, очень слабо соответствующих социалистическому быту. Руководство, слепо перенося как раз в эту эпоху «западные» технологические и потребительские стандарты, не понимает и не хочет понимать, что они предусматривают потребление товаров как стоимость, а не как потребительную стоимость – ведь очевидно, что даже в случае таких простейших продуктов и благ как мясо, молоко, хлеб, жильё, одежда, не говоря уже о «потребностях вкуса», речь идёт лишь о количестве стоимости, впихиваемой потребителю либо в виде количества продукта в ущерб качеству (например, мясо без учёта состава кормов), либо в виде его качества в ущерб долговечности, ремонтопригодности, и т.д. и т.п., - так вот, о стоимости, а вовсе не о полезном эффекте – что не только влечёт плачевные последствия с точки зрения ресурсосбережения, окружающей среды, духовной сферы, но и, понятное дело, несовместимо, как мещанское индивидуальное нагромождение меновых стоимостей, с централизованным планированием и с планированием от потребностей вообще.

Правда, с очевидным отходом от научного социализма, что поначалу привело к некоторому «потеплению» в холодной войне, можно было перераспределить ресурсы из оборонной отрасли на внутренние потребительские нужды. Но эта ревизионистская «мудрость» оказалась обманчивой. Если раньше, на позициях пролетарской солидарности, паритет с империализмом можно было обеспечивать гораздо меньшими усилиями, то теперь, с внедрением элементов мелкобуржуазного социализма, потребовался паритет в смысле вооружений с другими империалистическими центрами, что в условиях ещё не ликвидированного  на 100% промышленного отставания, усугубило перекос потребления в сторону вооружений.

Нивелируется постепенно и ценовая политика по субсидированию одних видов товаров и сознательному завышению цен на другие. Понятно, что в такой ситуации централизованное планирование – да ещё со слабо выраженными обратными связями, соответствующими уровню потребления 1928 года – не могло не потерпеть краха в сфере частных благ: с 1959 по 1964 гг. рост запасов на складах вдвое опережает рост продаж, а сбережения граждан в банках растут, как атомный гриб. Дело идёт к банкротству всей экономической системы; нарастает кризис, который, в конце концов, приводит к реформам, возрождающим рентабельность, прибыль, самостоятельность субъектов в качестве неотъемлемых черт формирования плана; мумия «рынка» начинает воскрешаться, в том числе и в плане некоторой децентрализации ценовой политики, чего не было даже в двадцатые годы. Правда, предпринимаются некоторые попытки по централизованному согласованию потребительской политики: 1964 г. организуется «отдел рыночных исследований» при государственном комитете по торговле, а в 1965 – институт по исследованию спроса и улучшению планирования производства. Но это – опять же, бюрократические ведомства, которые ни перед кем ничем не отвечают.

Решения, таким образом, оказываются половинчатыми: ни рынка как такового (в основном – планирование от достигнутого), ни эффективного с точки зрения социализма плана (в основном – компромисс между ведомствами и местными властями). И если на рубеже 20-х и 30-х годов многие рекламные объявления в газетах заканчивались фразой: «В случае отсутствия продукции на местах, немедленно сообщите в такой-то и такой-то ведомственный комитет», то через 50 лет – несмотря на все технические усовершенствования, которые могли бы на порядок облегчить и ускорить процесс –  неповоротливые ведомства не снисходят до подобного рода действий. Дефицит и «очередизм» продолжают съедать время и потребительский эффект у населения, ненужные товары либо выбрасываются, либо продаются «в нагрузку» или ниже себестоимости, государственный долг в виде накопленных сбережений непомерно растёт, а при всём при этом растёт ещё и «теневой сектор» вместе «материальной заинтересованностью», которые подрывают план и ещё больше очищают полки. К середине 80-х вызревают, таким образом, все условия для двойной катастрофы – банкротства сбережений и разворовывания общественной собственности. В качестве одной из основных причин этого, вполне просматривается: как отсутствие экономической мотивации для исследования потребностей, так и сведение на нет рабочего контроля, под которым установка этих и других механизмов мотиваций должна всегда проводиться.